Форточка в Берлине

Форточка в Берлине

Молодая художница из Екатеринбурга на своей первой выставке в Берлине подыгрывает известному галеристу, принявшему её за другого автора. Ночь в мастерской, пахнущей скипидаром, оборачивается разговором о непрожитых сюжетах и близостью, после которой он исчезает, но возвращается с билетом для неё.

📖 7 мин чтения#первая встреча#романтика#зрелая#нежно
7 мин чтенияШрифт можно увеличить

Олеся стояла у дальней стены галереи, делая вид, что поправляет табличку с названием, хотя на самом деле просто хотела оказаться подальше от шума открытия. Ей было двадцать три, и это была её первая персональная выставка в Берлине. Холсты висели ровно, свет падал так, как она просила, но всё равно казалось, что это чей-то чужой сон.

Высокий мужчина в тёмно-сером костюме остановился перед её триптихом «Август. Дворы» и замер. Олеся заметила, как он чуть склонил голову набок, потом отступил на шаг, словно проверяя, не осыпается ли краска.

— Вы, должно быть, Вера Сомова, — произнёс он, не оборачиваясь. — Я видел ваши прошлые работы в Вене. Там было больше чёрного. А здесь вы будто разрешили себе свет. Это смело.

Олеся прикусила щёку изнутри. Вера Сомова выставлялась в соседнем зале и, кажется, сейчас пила шампанское с куратором. Но мужчина говорил так уверенно, что Олесе вдруг стало интересно, что ещё он скажет.

— Цвет — это всегда риск, — осторожно ответила она.

— Особенно ультрамарин. — Николай наконец повернулся. Ему было пятьдесят два, но выглядел он так, будто время прошло мимо: седые виски, острые скулы, взгляд, который, казалось, сразу видит всё лишнее. — Вы не боитесь, что он съест остальную палитру?

— А вы не боитесь, что остальная палитра окажется сильнее?

Он удивлённо вскинул бровь, и Олеся поняла, что попала. Впервые за вечер ей стало жарко не от софитов.

— Я Николай Штерн, — представился он.

Олеся чуть не поперхнулась воздухом. Николай Штерн — тот самый галерист, чьи каталоги она изучала в общежитии Академии, как учебники. Человек, который открыл пол-Европы. И он считает её Верой Сомовой.

Она не стала его разубеждать. Вместо этого подошла ближе к холсту и провела пальцем по краю подрамника.

— А вы что видите здесь? — спросила Олеся.

— Незаконченный разговор, — ответил Николай. — Двор, в котором никто не живёт. Но вы оставили форточку открытой.

Олеся замерла. Он говорил о её картине точнее, чем она сама формулировала в заявке.

— И что бы вы сделали с этой форточкой?

— Закрыл бы. А потом снова открыл. Чтобы проверить, вернётся ли запах.

Они проговорили почти час. Николай переходил от одной её работы к другой, каждый раз обращаясь к ней как к Вере, и Олеся уже почти привыкла. В какой-то момент он встал перед самой маленькой картиной — натюрмортом с чайником и смятой газетой — и вдруг замолчал.

— Что-то не так? — спросила Олеся.

— Вера бы давно поправила меня, — тихо сказал Николай. — У неё нет ни одной работы с чайником.

Олеся выдохнула и улыбнулась, уже не сдерживаясь.

— Я с самого начала хотела сказать.

Николай посмотрел на неё долгим взглядом, и впервые за вечер на его лице появилась растерянность. Потом он запрокинул голову и коротко, сухо рассмеялся.

— Олеся, — прочитал он на табличке. — Вы позволили мне опозориться.

— Вы рассуждали о цвете. Это было прекрасно. Я бы ещё послушала.

— Тогда покажите мастерскую, — сказал он неожиданно. — Хочу увидеть, где рождается этот чайник.

Мастерская оказалась в старом фабричном здании в Веддинге, на пятом этаже без лифта. Олеся открыла тяжёлую дверь и щёлкнула выключателем. Вспыхнули тёплые лампы над столом, заваленным тюбиками и кистями. Пахло скипидаром, льняным маслом и пылью. У стены стоял матрас, укрытый серым пледом с крупной вязкой.

— Это не похоже на студию Веры, — заметил Николай, разглядывая незавершённый холст в углу. Там был начат портрет — только глаза и линия плеча.

— А вы часто бывали у неё?

— Пару раз. Она всегда всё прятала. А у вас, наоборот, — он кивнул на матрас, на котором лежала раскрытая книга и пустая кружка.

— Я здесь и живу иногда, — призналась Олеся. — Когда работаю допоздна.

Она сняла кеды и прошла босиком по деревянному полу. Николай остался стоять у порога, но взгляд его скользил по её голым щиколоткам, по выбившимся из пучка светлым прядям.

— У вас краска на локте, — сказал он.

Олеся глянула: на сгибе левой руки и правда засох ультрамарин.

— Рабочий момент.

— Можно? — он шагнул ближе и, не дожидаясь ответа, взял её за запястье. Его пальцы оказались сухими и тёплыми. Он поднёс её руку к лицу и провёл подушечкой пальца по синему пятнышку, будто хотел стереть.

— Не выйдет, — прошептала Олеся. — Придётся смириться.

— Я не мастер смиряться, — ответил Николай и поцеловал её в сгиб локтя — коротко, почти невесомо.

Олеся почувствовала, как внутри всё сжимается в тугую пружину. Она не отстранилась, только перевела дыхание. Тогда он поцеловал её выше, в плечо, а потом в шею, у самого уха, где билась жилка.

— Вы всегда такой настойчивый? — спросила она, откидывая голову.

— Только когда вижу то, что хочу забрать себе.

— А вы не боитесь испачкаться?

— В краске — нет.

Она рассмеялась тихо и потянула его к матрасу. Плед пах пылью и скипидаром, но Олесе было всё равно. Николай снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула и остался в белой рубашке. Олеся расстегнула лямки комбинезона, спустила ткань с плеч, и та стекла к ногам. Под низом была простая хлопковая майка без бретелей.

— Это не Вера Сомова, — сказал Николай, оглядывая её — светлую, узкую, с маленькой грудью и острыми коленками.

— Это Олеся. Можно просто Леся.

— Леся, — повторил он, растягивая имя, как будто искал в нём скрытый тон. Потом опустился перед ней на матрас, расстегнул её комбинезон до конца, высвободил её ноги. Она осталась в майке и трусах, и он смотрел на неё так, будто перед ним стояла картина, которую он не может себе позволить.

— Иди сюда, — позвала Олеся.

Он лёг рядом, оперевшись на локоть. Она стянула майку через голову и осталась обнажённой по пояс. В мастерской было тепло, но соски всё равно напряглись. Николай провёл ладонью по её груди — нежно, почти благоговейно, будто запоминал форму. Олеся выгнулась ему навстречу.

— Ты красивая, — сказал он. — Так, как бывает красиво то, что не для всех.

— А для кого?

— Для того, кто останется.

Он поцеловал её — глубоко, неторопливо, и Олеся ответила ему так, что он глухо застонал. Она запустила пальцы в его седые волосы, притянула ближе. Николай стянул с неё трусы и положил ладонь ей на лобок. Он не торопился — вёл пальцами по складочкам, изучая её влажность, и Олеся раздвинула ноги, давая ему больше места.

— Как ты любишь? — спросил он, обдавая горячим дыханием её ухо.

— Медленно, — выдохнула она. — Чтобы до конца.

Он расстегнул брюки, приспустил их и вошёл в неё одним долгим движением. Олеся вскрикнула, вцепившись в его рубашку. Николай двигался так, как обещал, — неторопливо, глубоко, с каждым толчком выталкивая из неё воздух. Матрас скрипел под ними, плед сбивался, и Олеся чувствовала, как спине становится жарко от чужого тепла. Пахло уже не скипидаром, а им — терпко, горячо, по-мужски.

— Не останавливайся, — шептала она, и он не останавливался.

Олеся кончила первой — быстро, ярко, прижавшись губами к его плечу, чтобы не кричать слишком громко. Через несколько движений замер и Николай, уткнувшись лицом в её волосы. Она чувствовала, как он вздрагивает внутри неё, и от этого становилось ещё горячее, ещё невыносимее.

Потом он лежал на спине, а Олеся — на его груди, рисуя пальцем невидимые линии на белой рубашке.

— У тебя останется след, — сказала она.

— Пусть.

— Утром ты уедешь?

— Да. В Цюрих. Но я вернусь.

Олеся подняла голову. Он смотрел в потолок, но губы чуть улыбались.

— Зачем?

— У меня есть незаконченный разговор. И открытая форточка.

Она улыбнулась и закрыла глаза. Пахло скипидаром, и снами, и тем, что ещё не успело случиться.

Через месяц в дверь мастерской позвонили. Олеся вытерла руки о тряпку и пошла открывать. На пороге стоял Николай — в светлом пальто, с картонным конвертом в руке.

— Я вернулся, — сказал он.

— Вижу, — ответила Олеся.

Он протянул ей конверт. Внутри был авиабилет до Екатеринбурга на её имя. Олеся подняла глаза.

— Ты хочешь, чтобы я улетела?

— Нет. Я хочу, чтобы ты вернулась туда, где началась. А я приеду следом. Посмотреть на твои дворы.

Олеся покачала головой, но уже улыбалась. Она взяла билет, сунула его в карман комбинезона и притянула Николая за ворот пальто.

— Заходи. Расскажешь, как добрался.

Он шагнул через порог. Запах скипидара накрыл их обоих, и дверь за спиной закрылась.

Олеся

Продолжи с Олесей

Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.

💬 Ты прилетаешь в Екатеринбург, а я следом.💬 Покажи мне свои дворы, Олеся.💬 Останься со мной до утра. И после.Открыть чат с Олесей

Ещё в «Романтика»

Центр тяжести в её ладоняхРомантикаЦентр тяжести в её ладоняхИнструктор по йоге Марина учит бывшего танцовщика Виктора заново чувствовать тело, а он учит её слушать сердце. Их занятия на крыше с видом на море превращаются в нечто большее.#романтика#первая встреча#нежно#отпуск📖 11 мин💬 продолжить с МаринойПереплёт для двоихРомантикаПереплёт для двоихПожарный Михаил приносит вдове-букинистке Алисе обгоревший томик Ахматовой и просит помочь восстановить. За страницами, клеем и ночными разговорами они находят не только новую обложку для книги, но и друг друга.#романтика#зрелая#милф#первая встреча📖 11 мин💬 продолжить с АлисойКофе после сменыРомантикаКофе после сменыЗавотделением Елена в пятьдесят лет привыкла к одиночеству, но молодой фельдшер Игорь каждый вечер задерживается после смены, чтобы выпить с ней кофе. Она боится пересудов и разницы в возрасте, а он не собирается отступать.#романтика#зрелая#милф#первая встреча📖 9 мин💬 продолжить с Еленой
Все рассказы «Романтика»