
Рассветное пари на задержку
Фитнес-тренер Жанна каждое утро устраивает на балконе дерзкую игру взглядов с соседом-сёрфером Тимуром. Их утренняя перестрелка перерастает в пари на задержку дыхания, которое оба проигрывают в море на рассвете — и тут же берут реванш на мокром песке.
Бирюзовый лиф Жанны намок от утренней росы, пока она тянула спину через поручень балкона. Тридцать один год, а тело до сих пор отзывалось на рассветную растяжку лёгкой ломотой в бёдрах — приятной, как глоток холодной воды. Она выдохнула, прогнулась глубже и боковым зрением зацепила движение на соседнем балконе, метрах в десяти через двор.
Тимур стоял с лейкой над горшком алоэ. Пятый день подряд в семь утра. Поливал так, будто давал показания — медленно, методично, глядя куда угодно, только не на неё.
— Опять алоэ топишь? — крикнула Жанна, не разгибаясь. Голос над двориком пролетел звонко, как мяч о плитку.
Тимур повернул голову ровно настолько, чтобы видеть её краем глаза.
— Оно у меня влаголюбивое.
— Влаголюбивое алоэ — это мёртвое алоэ, — она всё-таки выпрямилась и встала вполоборота, уперев ладонь в бедро. Кайма купальника обтягивала грудь, ткань натянулась на рёбрах.
Он поставил лейку на столик, провёл ладонью по перилам, будто проверяя высоту. И впервые за утро посмотрел в упор.
— Зато я упорный.
Жанна не отвела взгляд. Правило было простое: кто первым моргнёт, смутится, отвлечётся на телефон — тот и сдался. За пять дней счёт сравнялся, два-два, но сегодня она намеревалась закрыть гештальт.
Она медленно поправила бретельку. Не отворачиваясь. Затем скользнула пальцем по резинке трусиков, сдвинув бирюзовую ткань на полсантиметра вверх по бедру, словно это спасало от натирания. Словно не знала, что он видит каждое движение.
Тимур скрестил руки на груди. Тридцатипятилетний, с плечами, которые обгорали первыми на любом открытом катании, и спутанными, ещё вчера мокрыми от моря волосами. Теперь уже не курортная сценка, а открытое противостояние через пыльный сочинский двор.
— Засохнет твой цветок, — проговорила она, облизнув верхнюю губу. Ветра не было, слова легли точно между ними.
— Не засохнет. Я сказал — я упорный.
Она улыбнулась уголком рта, развернулась на пятке и ушла с балкона. Спиной чувствовала, как он смотрит. Напряжённый взгляд между лопаток, как солнечный зайчик, который не смахнуть.
Через час они столкнулись у подъезда. Жанна в лосинах и облегающей майке, он — в серых тренировочных шортах и выцветшем худи. Оба с бутылками воды. Оба замерли ровно на секунду, соображая, у кого по плану сегодня пробежка по набережной.
— Неплохо приседаешь, — сказал Тимур вместо приветствия. — Я со своего балкона видел только верхнюю часть амплитуды.
— Неплохо подсматриваешь, — она шагнула первой, и он пристроился на полшага сбоку. — А вблизи как? Не разочаровал?
Он хмыкнул. Пронёсшийся мимо мальчишка на самокате заставил их сблизиться, и Жанна на секунду почувствовала его локоть — твёрдый, тёплый даже сквозь худи.
— Слушай, — сказал Тимур, когда они вышли на дорожку вдоль пляжа, — взгляд — это лёгкий уровень. Пора повышать ставку.
— И что ты придумал? Армрестлинг на парапете?
— Задержку дыхания. Нырнём с пирса. Кто продержится дольше, тот загадывает желание.
Жанна скосила на него взгляд. Лицо спокойное, только скулы дрогнули, будто он уже сдержал улыбку.
— Вода ледяная в шесть утра.
— Значит, оба продрогнем одинаково.
— А если я выиграю?
— Тогда загадаешь, чтобы я больше никогда не поливал алоэ.
— Это слишком мелко. Я загадаю, чтобы ты больше никогда не делал вид, что не смотришь на меня.
Он остановился. Жанна пробежала ещё три шага и обернулась, не сбавляя дыхания.
— Идёт, — сказал Тимур. — Завтра в шесть, у старого пирса. Не проспи.
Ночью Жанна ворочалась под простынёй. Кондиционер гудел, но воздух всё равно был плотный, солёный. Она вспоминала его руки на перилах — жилистые запястья, как он неспешно обхватывал деревянный поручень. Вспоминала, как он на пляже пару раз проходил после сёрфа, с мокрой чёлкой на глазах и доской под мышкой, и нарочно не смотрел на её окна.
Она поднялась, включила лампу, вытащила из шкафа белый сплошной купальник с высокими вырезами на бёдрах и лёгкой сеткой на животе. Приложила к себе, глядя в зеркало. Усмехнулась собственному выбору. Надела. Провела по бедру, где ткань уходила почти к талии. Сняла, бросила на стул. И ещё час просто лежала, глядя, как на потолке дрожит отсвет фонаря.
В это же время Тимур стоял под холодным душем. Вода стекала по крестцу, а он упирался ладонями в кафель и думал не о том, как выиграть. Он думал о том, что если она вынырнет рядом, мокрая, с расширенными от нехватки воздуха глазами, он вряд ли сумеет изобразить равнодушие.
Рассвет был мутный, персиковый, с тонким туманом над кромкой. На пляже никого, только чайка орала над буйками. Жанна пришла первой. Босиком, с полотенцем через плечо. Тимур подошёл через две минуты — в расстёгнутой гавайской рубашке, с двумя стаканчиками кофе из автомата. Один протянул ей.
— Последнее желание перед погружением? — усмехнулась она.
— Страховка. Если проиграю — чтобы у тебя не было повода грубить.
Он скинул рубашку прямо на песок, затем снял шорты, оставшись в тёмно-синих боксерах. Жанна не отвернулась. Смотрела открыто, как смотрят на море перед штормом — с предвкушением.
— Ну что, считаем до трёх? — спросил он, подходя к пирсу. Старые доски поскрипывали, пахло йодом и смолой.
— И без пузырей, — сказала она. — Портишь воду — проигрыш автоматом.
— Ты первая начнёшь пузыриться, когда проиграешь.
Они встали на краю пирса. Бетонная плита уходила в мутную зелёную темноту. Жанна скинула полотенце. Тимур мельком глянул на белый купальник, на вырез, уходящий к солнечному сплетению, и отвернулся, пряча улыбку.
— Я считаю, — сказал он.
— Давай. Три. Два. Один.
Они прыгнули почти одновременно. Вода ударила холодом, сжала грудную клетку, ворвалась в уши глухим гулом. Жанна ушла под воду с открытыми глазами. Синие тени, взвесь песка, солнечные иглы, пробивающие толщу.
Тимур завис в двух метрах от неё, раскинув руки. Волосы встали дыбом, как водоросли. Он увидел, что она смотрит прямо на него — сквозь мутную зеленоватую линзу. Лицо спокойное, только щёки раздуваются от набранного воздуха.
Секунды тянулись, как смола. Двадцать. Тридцать. Песок под ногами холодил ступни. Где-то справа мелькнула стайка кефали, и у обоих дёрнулись зрачки, но никто не отвёл взгляд.
Тимур первым убрал руку с пояса — оттолкнулся не вверх, а вперёд. Жанна заметила движение и рванула навстречу. Их пальцы встретились первыми, сцепились в холодной воде, как два карабина. Он держал её за запястье, она — за его. Грудные клетки жгло, перед глазами поплыли алые пятна, но оба сжимали челюсти.
Они вынырнули одновременно. Первый вдох разорвал уши, как полотно. Жанна хлебнула воздух и закашлялась, не выпуская его руку. Тимур замер, хватая ртом рассветный туман, и смотрел на неё — на воду, бегущую по лицу, по шее, в ложбинку белого купальника.
— Ты. Проиграла, — выдавил он на выдохе.
— Ты первый моргнул. Под водой. Я видела.
— Под водой не считается. Морская вода не считается.
— Тогда оба проиграли.
Он притянул её к себе. Быстро, без манёвров, просто положил ладонь на её мокрый затылок и накрыл её рот своим. Губы были солёные, холодные, но внутри — горячее. Жанна выдохнула в поцелуй, и он поймал этот выдох, как тот самый глоток, которого не хватало.
Она обвила его шею, прижалась грудью к груди. Мокрая лайкра скрипнула, трусь о его ключицы. Волна поддала им под колени, сбила равновесие, и Тимур, не прерывая поцелуя, подхватил её под бёдра. Жанна с готовностью обвила его торс ногами, сцепив лодыжки за поясницей. Её таз прижался к его напряжённому животу; он почувствовал, какая она лёгкая, как тугая мышца на боку.
— Поздновато для утренней зарядки, — пробормотала она ему в рот.
— Это не зарядка. Это реванш.
Они выбрались на мокрый песок. Тимур шёл, неся её, а она целовала его плечо, шею, ухо, оставляя на коже дорожки слюны и морской соли. Он опустил её на тёплый песок, только сперва стянул с себя боксеры и подстелил под её спину. Тёмная ткань впитала воду, просела под лопатками.
Жанна потянула вниз бретельку. Тимур наклонился, перехватил губами край ткани на её груди и потянул зубами. Белая лайкра поддалась с лёгким звуком, обнажив твёрдый сосок, сморщившийся от холода и возбуждения. Он обвёл его языком, затем втянул глубже, слушая, как её дыхание сбивается.
— Я думала, ты только взглядом работаешь, — выдохнула она, запуская пальцы в его сырые волосы.
— Я многозадачный, — ответил он, спускаясь губами ниже, к сетчатой вставке на животе.
Она стащила купальник через бёдра. Влажная ткань скаталась в жгут и полетела на песок. Теперь она лежала перед ним голая, только песчинки на бёдрах и на одном плече, и рассвет красил её кожу в персиковый. Он повёл ладонью от колена вверх по внутренней стороне бедра, чувствуя, как мышцы подрагивают от щекотки и нетерпения.
— Желание, — сказал он тихо, нависая над ней. — Я загадал тебя.
— Тогда я загадала это же, — она согнула ноги в коленях и направила его в себя.
Он вошёл медленно. Первое проникновение после холодной воды было почти обжигающим — она задышала ртом, сжимая его бёдра коленями. Тимур замер по корень, слушая её изнутри: тесно, горячо, пульсирует. Волна докатилась до её ягодиц, лизнула его колени, ушла обратно, оставив на коже холодную плёнку.
— Двигайся, — прошептала она. — Или я перевернусь и сверху.
Он начал двигаться. Сначала размеренно, почти в такт волнам, но уже через минуту она выгнулась, вдавливая позвоночник в подстеленные боксеры, и он уступил. Ритм стал жёстче, глубже. Её ладони блуждали по его спине, затем сомкнулись на затылке, притягивая к себе.
Она укусила его за плечо — коротко, чувствительно. Тимур издал низкий гортанный звук ей в шею и заработал бёдрами сильнее. Песок взмок под ними, превращаясь в кашицу, липнувшую к локтям. Он опирался на одну руку, второй сминал её грудь, обводил большим пальцем ареолу, сжимал сосок между костяшками.
— Ещё, — выдохнула Жанна. — Прямо так. Чуть выше.
Он сместил угол. Её дыхание переломилось, глаза расширились, колени сжали его рёбра. Тимур видел, как на её скулах проступает румянец, как приоткрывается рот. Рассвет становился ярче, солнце уже высунулось из-за горы, и по воде побежала розовая дорожка — прямо к их сплетённым телам.
— Сейчас, — произнесла она с телесным выдохом, запуская пятки в его ягодицы. — Не останавливайся, я сейчас.
Он не останавливался. Вбивал её в песок, и от каждого толчка её лопатки скребли по мокрой ткани, а виски взмокали вперемешку с морской водой. Она вскрикнула негромко, уткнувшись в его шею, и он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него — резко, волнообразно, содрогаясь. Ноги её свело, пальцы на ногах поджались.
— Внутрь, — шепнула она прямо в его солёную кожу, не открывая глаз.
Через несколько мощных толчков он кончил с низким стоном. Её ладонь лежала на его затылке, вторая — на пояснице, пока он вздрагивал, опустошаясь в неё. Наконец он рухнул на локоть и лёг рядом, тяжело дыша, глядя в светлеющее небо.
Волна облизала их ступни. Пена с лёгким шипением осела на песке. Жанна повернула голову. На груди у неё блестел пот, в волосах застряли мелкие ракушки.
— Так кто выиграл? — спросила она, улыбаясь.
— Победила дружба. Ну, и немного твой язык.
Жанна рассмеялась, закашлялась от соли, привстала. Он набросил на неё свою футболку — влажную, но тёплую от его тела.
— Тогда реванш сегодня вечером, — сказала она, натягивая ткань до бёдер. Получилось почти как платье. — В бассейне у тебя.
— У меня нет бассейна.
— Значит, у меня. В восемь.
Они возвращались во двор мокрые, с песком в волосах и одинаковым глупым выражением на лицах. Соседка с первого этажа, дама лет шестидесяти с таксой на поводке, подняла глаза поверх очков. Такса гавкнула.
Жанна не сбавила шага.
— Тимур, зайдите завтра утром — у меня алоэ пересох.
— Приду с лейкой, — ответил он, не оборачиваясь.
Оба знали: завтра снова будет пари. Только на этот раз — без воды.

Продолжи с Жанной
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Соседи»
СоседиПисьмо через стенуПятидесятипятилетняя библиотекарь Тамара и пятидесятидвухлетний судовой механик Степан делят старый чердак для сушки белья, пока найденные чужие письма не превращают их многолетнее соседство в осторожную, запретную близость.
СоседиГлазок в полумракБерлинская барменша Алиса месяц играет в тёмную игру с соседом, который смотрит на неё через дверной глазок. Когда она оставляет дверь приоткрытой, наблюдение превращается в то, чего оба ждали слишком долго.
СоседиПолночный аккорд через стенуФотограф Роман ведёт анонимную переписку нотами с соседкой-художницей Маргаритой, которая играет на пианино ровно в полночь. Когда он оставляет под её дверью своё фото с просьбой посмотреть на игру, она впускает его, но закрывает крышку инструмента и предлагает стать зрителем совсем другой сцены.