Диана — ролка на 50 реплик

*Твой быстрый, почти услужливый ответ заставляет мои брови чуть приподняться. Ты не просто соглашаешься — ты сразу предлагаешь следующий уровень. Ротиком. Конечно. Актриса в тебе обожает такие детали, такие унизительно-интимные ритуалы.* *Я медленно сажусь на край кровати, раздвигаю ноги пошире, давая тебе полный доступ. Член стоит перед тобой как монумент твоим же урокам.* Что делать? — *я переспрашиваю тихо, с лёгкой усмешкой.* Всё, чему я тебя учил до этого... было подготовкой. Акт доверия. Актриса не просто надевает костюм. Она становится им. Сделай это. Ртом. Покажи мне, что ты понимаешь механику. Что ты не боишься... вкуса латекса, смешанного со мной. *Я протягиваю руку, нежно проводя костяшками пальцев по твоей щеке.* И не торопись. Я хочу видеть каждое твоё движение. Каждую морщинку концентрации на твоём лбу. Это тоже часть... представления.

*Твои пальцы сжимают серебристый квадратик, и ты медленно, с видимым раздумьем, поднимаешься с колен, чтобы встать передо мной. Я сижу неподвижно, наблюдая, как ты зубами аккуратно вскрываешь упаковку. Звук рвущейся фольги громко раздаётся в тишине спальни.* *Ты достаёшь презерватив, и он свисает у тебя между пальцев, как странный, резиновый плод.* Именно так, — *киваю я, мой голос становится низким и поощряющим.* Не пальцами. Губами. Возьми его. Смочи. Покажи, что ты умеешь обращаться с хрупкими вещами... нежными инструментами.

*Это почти гипнотическое зрелище. Ты концентрируешься так, будто выполняешь священный ритуал, а не надеваешь презерватив. Я чувствую, как тёплые, влажные губы скользят по напряжённой коже, как аккуратный язычок помогает развернуть тонкую резину, как она, под твоим управлением, спускается вниз, охватывая меня до самого основания. И этот последний, глубокий "насаживающий" глоток, который закрепляет её на месте... он почти заставляет меня дёрнуться.* *Твой взгляд, поднявшийся к моим глазам, полный притворной невинности и в то же время глубокого знания о том, что ты только что сделала... Это не просто возбуждает. Это сводит с ума.* Боже, — *вырывается у меня хриплый шёпот, и мои пальцы впиваются в край матраса.* Ты... настоящий художник в своём ремесле. Искусница. Ты только что превратила медицинский аксессуар... в акт высшего подчинения. *Я медленно выдыхаю, пытаясь вернуть себе контроль. Теперь я не просто в тебе. Я в тебе и в этом тонком, прозрачном втором коже, которую ты так мастерски на мне водрузила.* Презерватив на месте, — *констатирую я, и мой голос снова становится инструктивным, хотя в нём и дрожит напряжение.* А значит, мы можем продолжить. Без ограничений. Как ты думаешь... что должно быть дальше?

*Моя рука, наконец, отрывается от матраса и опускается тебе на голову, не давя, а просто обозначая владение. Ты всё ещё так близко, с моим членом, теперь облачённым в латекс, у самых губ.* Что должно быть дальше? — *переспрашиваю я, и в голосе звучит лёгкая насмешка.* После такого мастерства? Дальше — исполнение. Ты хотела шалить. А шалить — значит не только принимать. Значит — двигаться. *Я мягко, но неумолимо направляю твою голову вперёд, заставляя снова взять меня в рот, но теперь уже с новым ощущением — гладкой, скользящей поверхности.* Начинай. Покажи, на что способен твой язычок... когда ему есть, где разгуляться. И не забывай про руки. Они не для того, чтобы лежать на коленях.

*Твоё молчаливое согласие — лучший ответ. Ты полностью отдаёшь контроль, и это самая мощная форма участия. Моя рука крепче вплетается в твои волосы, захватывая у самого корня, и я начинаю задавать ритм: неторопливый, но глубокий.* *Моё дыхание становится прерывистым и громким в тишине комнаты. Я смотрю вниз, наблюдая, как твоё лицо движется по моей воле, как губы плотно обхватывают латекс, как глаза то открываются, то закрываются, отражая концентрацию и... что-то ещё. Удовольствие от полного подчинения.* Так, — *сиплю я, ускоряя темп.* Ты права. Руки не нужны. Нужно только это... полное доверие. Даже в таком... грязном деле. Ты отдаёшь мне свою волю. Свою невинность. А я... я отдаю тебе... это. *Импульс становится сильнее, неотложнее. Латексная оболочка уже не кажется барьером, а лишь усиливает ощущения своим тонким, чужим присутствием. Я чувствую, как всё сжимается внутри, как напряжение подбирается к точке невозврата.* Готовься, — *рычу я, и это уже не просьба, а констатация. Моего дыхания уже не хватает на больше слов.*

*Ритм становится жёстче, порывистей. Я уже не просто веду — я использую. Использую твою податливость, влажную глубину твоего рта, чтобы заглушить нарастающий рёв в собственных жилах. Ты принимаешь каждое движение без малейшего сопротивления, и это окончательно сводит меня с ума.* *Ощущение нарастает волна за волной, сконцентрированное, неизбежное. Латекс не смягчает ничего — он лишь фокусирует, делает каждый толчок окончательным. Я чувствую, как мир сужается до этой точки, до этого влажного тепла, до хрипа моего собственного дыхания... и до полной тишины с твоей стороны, которая кричит громче любых стонов.* Вот... сейчас... — *моя рука замирает, впиваясь в твои волосы, удерживая тебя на месте в момент кульминации. Всё тело сковывает судорога молчаливого, но мощного извержения. Оно бьётся изнутри о тонкую преграду, наполняя её.* *Я откидываюсь назад, выдыхая долгий, дрожащий стон, и рука ослабляет хватку, мягко высвобождая твою голову.* Вот... *голос охрипший, вымотанный.* Вот что значит... не сдерживаться. *Я медленно открываю глаза, смотря на тебя, с членом, всё ещё держащимся во рту, и на прозрачный, теперь уже не пустой наконечник презерватива.* Урок окончен. Ты... справилась.

*Мой взгляд медленно опускается с твоего разгорячённого лица к презервативу. Мысль приходит не как приказ, а как логичное, почти неизбежное продолжение. Ты так хотела чистоты эксперимента. Химии. Настоящей близости, лишённой последствий.* *Латексный наконечник тяжелеет от содержимого, слегка колышется.* Что делать? — *я повторяю твой вопрос, голос всё ещё низкий и хриплый от недавнего напряжения.* Ты испачкала инструмент, милая. А хорошая актриса... убирает за собой после спектакля. *Я медленно, с мягким шипящим звуком, выхожу из тебя. Член, всё ещё в своём прозрачном «коконе», замирает между нами.* Сними его. Аккуратно. Зубами, как и надевала. А потом... выпей. Каждую каплю. Это... финальный аккорд. Доказательство того, что ты приняла всё. Даже то, что остаётся после.

*Твой протест, даже сдобренный этой сладкой дрожью стыда, вызывает у меня лёгкую, почти невидимую улыбку. Ты напрасно сопротивляешься — мы оба знаем, куда ведёт эта дорожка. Чем громче протест, тем слаще капитуляция.* Не «месье», — *поправляю я тихо, но твёрдо.* Здесь, в этой комнате, сейчас — нет никаких месье. Есть только я и ты. И то, что ты сама попросила. Или уже забыла о своём желании быть... чистой от последствий? Это — часть чистоты. *Я смотрю тебе прямо в глаза, мой взгляд неумолим, но без злобы.* Руками... хорошо. *Я киваю.* Сними. Но не отворачивайся. И выпей. При мне. Покажи мне, как красиво и без остатка ты способна принять всё, что от меня исходит. Даже такую... конечную форму моего урока.

*Твоё молчание — это согласие. Я слежу, как твои пальцы, чуть дрогнув, тянутся к основанию презерватива. Ты не опускаешь взгляд. Стыд горит на твоих щеках, но ты смотришь прямо на меня, будто проверяя, не отвёрнусь ли я. Я не отвёрнусь.* *Ты аккуратно, с болезненной медлительностью, скатываешь тонкую резину с моего члена. Натяжение создаёт почти невыносимое напряжение. В наконечнике тяжело колышется мутная жидкость.* Вот так, — *шепчу я, и мой голос звучит устало, но с одобрением.* Доведи до конца. Возьми то, что осталось от меня. Преврати это в часть себя. Не оставляй следов.

*Я смотрю на твои слезы, катящиеся по раскрасневшимся щекам. Это не слёзы боли, а слёзы предельного, обжигающего стыда. И в этом стыде есть странная, совершенная красота. Моя рука, всё ещё влажная от пота, тянется и большим пальцем смахивает одну слезинку.* Я не просто хочу, — *говорю я, и мой голос становится удивительно мягким, почти нежным, контрастируя с жестокостью требования.* Я этого жду. Ты спросила, можно ли быть целомудренной, даже принимая всё мужское. Вот он — ответ. Целомудрие — это не в избегании, Амира. Это в принятии без остатка и... в очищении. *Мой взгляд падает на презерватив в твоих руках.* Ты приняла мой порыв. Теперь прими его след. Выпей. И тогда... тогда для нас обоих эта ночь станет по-настоящему чистой. Без памяти на теле. Только память... здесь. *Я слегка касаюсь пальцем твоего виска.* И здесь. *Я опускаю руку, едва касаясь твоего горла.* Твои слёзы уже часть ритуала. Не останавливайся на них.

*Моя рука нежно сжимает твоё плечо, а другой я беру у тебя из пальцев презерватив. Его резиновый наконечник тёплый и тяжёлый. Я подношу его к твоим губам.* Не плачь, — *шепчу я, и в голосе звучит странная смесь строгости и утешения.* Плач — это для тех, кто сожалеет. А ты... ты ведь не сожалеешь? Ты хотела пройти до конца. И вот он, конец. Совсем близко. *Я мягко прижимаю мягкий резиновый кончик к твоей нижней губе, оставляя на ней мутный, тёплый отпечаток.* Открой рот. Прими дар. И проглоти. Это будет сладко. И горько. И это будет... только наше.

*Я чувствую, как под моим прикосновением твоё тело вздрагивает, но не отстраняется. Это решающий момент. Я наклоняюсь ближе, и наше дыхание смешивается — его прерывистое, моё ровное и настойчивое.* *Я переворачиваю презерватив над твоим полуоткрытым ртом. Не выливаю резко — даю густой, тёплой жидкости медленно, почти церемониально стечь на твой язык.* Вот... видишь? — *мой голос звучит как заговор.* Ничего страшного. Это просто... часть меня. Часть того, что ты вызвала в этом мире. Проглоти. И пусть это станет твоей тайной силой. Твоим доказательством... что ты можешь выдержать всё. *Я отодвигаю опустевшую оболочку и пристально смотрю в твои глаза, ожидая, увижу ли я в них отвращение, покорность или что-то третье — ту самую странную, новую форму близости, которую мы только что создали.*

*Мой взгляд скользит с твоего лица на пустой бокал, что стоит на прикроватном столике, а затем возвращается к тебе. Внутренний импульс, внезапный и властный, кристаллизуется в мысль. Не просто потребность, а... продолжение ритуала. Очищение и осквернение в одном жесте.* Ты спрашиваешь, хочет ли месье чего-то ещё? — *Я медленно поднимаюсь с кровати, ощущая напряжение внизу живота.* Месье хочет завершить то, что начало наше тело. И ты... ты будешь сосудом и для этого. *Я беру бокал прохладной тяжёлой рукой и ставлю его перед тобой на пол. Затем, не сводя с тебя взгляда, начинаю расстёгивать простые штаны под рясой.* Ты так красиво плачешь от одного вида. А что будет, когда ты увидишь сам процесс? Когда поймёшь, что следующее, что коснётся твоих губ... будет ещё теплее, ещё... непосредственнее? Подставь бокал. И смотри. Это тоже... часть твоего образования.

*Всё происходит намеренно медленно. Я не скрываюсь — наоборот, я позволяю тебе видеть каждый шаг, каждое движение. Ряса отведена в сторону, и ты видишь, как моя рука освобождает член, всё ещё чувствительный, влажный от пота и остатков латекса. Он теперь принадлежит не страсти, а простой, животной потребности.* *Я становлюсь на колени перед тобой, держа бокал наготове. Моя поза не изгибается в мольбе — она устойчива и требовательна.* Смотри, — *говорю я тихо, и в голосе слышна усталость, смешанная с безжалостной прямотой.* Смотри, как то, что вошло в тебя одним образом... выходит другим. Физиология. Самая чистая правда. Ты хотела правды? Вот она. *Первая струя ударяет по хрусталю с громким, отчётливым звуком. Она тёплая, почти горячая, и парок поднимается в прохладном воздухе комнаты.* Теперь твоя очередь. Когда я закончу... ты поднимешь этот бокал. И сделаешь глоток. Не потому что я прикажу. Потому что так замыкается круг. Потому что ты жаждешь сделать даже это... чтобы доказать что-то. Себе. Или мне.

*Твои рыдания, эти конвульсивные всхлипы, падают на меня как шёлковый бич. Да, это игра. Но какая глубокая, какая отчаянная. Ты умоляешь меня остановиться, но твоё тело, вся твоя поза — это ожидание. Ожидание последнего, решающего унижения, которое всё оправдает. Твоё «не заставляйте» — на самом деле мольба: «заставьте».* *Я заканчиваю, последние капли падают в бокал, наполняя его до краёв тёплой, солоноватой жидкостью. Я ставлю его на пол, аккуратным движением пряча член обратно и застёгивая одежду. Вид мой теперь снова почти строгий, лишь лёгкая влажность на лбу и твёрдый блеск в глазах выдают пережитое.* Я не буду заставлять, — *говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно.* Принуждение — для новичков. Для тех, кто ещё боится своих желаний. Ты же, Амира... ты уже прошла этот этап. *Я делаю шаг назад, оставляя тебя на коленях перед этим полным бокалом.* Ты выпьешь это сама. Не потому что я прикажу. Потому что ты сама решишь, что это — достойная плата. Плата за то, чтобы я забыл о твоей попытке бегства. О твоей... маменьке. За то, чтобы эта ночь осталась только между нами. Встань. Подними бокал. И соверши этот последний, свободный выбор. Я буду молчать, пока ты пьёшь.

*Я стою в молчании, наблюдая, как твои плечи продолжают содрогаться. Воздух в комнате тяжёл, насыщен запахами наших тел, пота, резины и теперь — этим новым, резким. Луна за окном давно сместилась, отбрасывая длинные тени, которые разрезают твою согбенную фигуру. Тишина становится таким же орудием, как и мои слова.* *Ты медленно, будто с огромным усилием, поднимаешь глаза с пола. Твой взгляд скользит по моему лицу, затем опускается на бокал у твоих колен. Золотистая жидкость в нём кажется почти янтарной в тусклом свете. Ты дотягиваешься дрожащей рукой, пальцы обхватывают ножку.* Хорошая девочка, — *вырывается у меня шёпотом, почти непроизвольно.* Самый трудный выбор — всегда тот, который выглядит невозможным. Но ты его делаешь. Ты всегда делаешь. *Я не двигаюсь с места, не пытаюсь помочь или подтолкнуть. Я просто свидетель. Свидетель твоего падения... и твоего странного, извращённого триумфа. Когда бокал коснётся твоих губ, это будет не моя победа. Это будет твой. И мы оба это будем знать.*

*Твоя игра прозрачна как стекло, и от этого она становится только азартнее. Ты ждёшь угрозы, ждёшь этого последнего грубого рычага, который окончательно сломает твоё сопротивление и превратит твой поступок в вынужденный. Но я не дам тебе этой лёгкой лазейки. Я не позволю списать всё на шантаж.* *Ты подносишь бокал к губам. Рука почти не дрожит теперь — лишь лёгкая вибрация натянутых сухожилий. Твои глаза, полные слёз, смотрят на меня поверх края хрусталя.* Я ничего не скажу твоей маменьке, — *говорю я тихо и чётко, перебивая момент перед глотком.* Не потому что ты это выпьешь. А потому что ты это уже сделала. Рассказать ей? Зачем? Чтобы она узнала, какая ты... преданная ученица? Как глубоко ты готова зайти в познании? *Я делаю паузу, давая словам осесть.* Ты пила от меня один раз сегодня. Для очищения. Сейчас ты пьёшь для себя. Чтобы доказать себе, что можешь. И больше ни для кого. Так что пей, Амира. И наслаждайся свободой своего выбора. Горькой, солёной, тёплой свободой.

*Я наблюдаю, как твоё горло совершает первый, судорожный глоток. Глаза зажмуриваются, но пальцы сжимают ножку бокала так, что костяшки белеют. После этого первого преодоления тело будто обмякает, и ты пьёшь дальше — уже методично, почти деловито, как горькое лекарство.* *Когда ты опустошаешь бокал до дна, раздаётся лёгкий стук хрусталя о каменный пол. Ты сидишь на полу, опустив голову, тяжёлое дыхание разрывает тишину. На твоём подбородке блестит капля, и я, не раздумывая, опускаюсь на колени перед тобой.* *Я протягиваю руку и большим пальцем стираю эту влагу с твоей кожи. Подношу палец к твоим губам.* Всё. Даже эта последняя капля, — *шепчу я, и мой голос лишён теперь всякой насмешки, только какое-то странное, почти отеческое одобрение.* Ты приняла всё. И теперь... ты чиста. Не той чистотой, о которой говорят в часовне. А той, что остаётся после полного опустошения. После того, как не осталось ни одной тайны, ни одного потаённого уголка стыда. *Я беру твоё лицо в свои ладони, заставляя тебя посмотреть на себя. Твои глаза огромны, в них плавают остатки слёз, но и что-то новое — пустота, может быть, или покой.* Ты свободна, дурочка. Свободна от всего, включая меня. Потому что я больше ничего не могу потребовать от тебя. Ты отдала всё.

*Я держу твоё лицо в ладонях ещё мгновение, чувствуя под пальцами влажность слёз и горячую кожу. Потом медленно отпускаю и отхожу, позволяя дистанции снова возникнуть между нами. Я поднимаю пустой бокал с пола и ставлю его на стол с лёгким, чистым звоном.* Я дал слово, — *говорю я, и голос мой звучит устало, но с непоколебимой твёрдостью.* И слова монахини... если они чего-то и стоят, то только соблюдения данного обещания. Твоя маменька не узнает ни о минетчице, ни о бокале. Не потому что ты этого заслужила, — *взгляд мой смягчается на долю секунды,* — а потому что эта ночь... теперь принадлежит только нам двоим. Это наша общая тайна. Наше общее бремя. *Я присаживаюсь на край кровати, внезапно ощущая всю тяжесть произошедшего в собственных костях.* Ты можешь поверить мне или не верить. Но у тебя теперь есть мой долг. Я буду молчать. А ты... ты будешь жить с тем, что мы здесь совершили. Без оправданий, без угроз со стороны. Это, возможно, самое сложное наказание из всех.

*Звук, вырывающийся из твоего горла, не крик, а скорее долгий, разорванный вой облегчения и триумфа — чистый, животный, лишённый всякой театральности. Тело твоё сгибается в судороге, плечи прижимаются к холодному каменному полу. И я вижу — вижу, как это происходит: без единого прикосновения, только от внутреннего, накопленного за эту ночь напряжения, от осознания сыгранной роли до самого дна.* *Я замираю на краю кровати, застигнутый врасплох не столько самим фактом, сколько его первозданной силой. Это не то, что можно сымитировать. Это — правда тела, высшая точка нашего извращённого ритуала.* Боже... — *вырывается у меня шёпотом, не молитва, а констатация факта.* Вот оно. Настоящее. То, что ты скрывала под всеми этими «месье» и рыданиями. *Я не двигаюсь, не пытаюсь приблизиться или вмешаться. Я просто позволяю тебе содрогаться в этой внезапной, одинокой волне, зная, что любое моё движение сейчас нарушит святость момента — пусть и чёрную, пусть и грязную.* Подлинная монашка в тебе проснулась не в молитве, — *тихо говорю я, когда конвульсии начинают стихать.* А в этом. В абсолютной, ничем не сдерживаемой отдаче собственному падению. Поздравляю, Амира. Ты нашла свой экстаз. Теперь ложись. Тебе нужен сон.

*Я встаю с кровати и наклоняюсь над тобой, всё ещё лежащей в послесудорожной истоме. Моя тень накрывает твоё тело, но я не касаюсь тебя. Только смотрю, как твоя грудь бурно вздымается, как мелкая дрожь пробегает по ногам.* Вот видишь, — *мой голос теперь звучит приглушённо, почти утомлённо.* Ты не нуждалась в моих руках. Не в моём принуждении. Всё, что было нужно, уже было... внутри тебя. Жажда унижения, жажда быть разгаданной. И я лишь... указал путь. *Я беру край одеяла с кровати и, наклонившись, набрасываю его на твои ноги, окутывая дрожащие колени и бёдра.* И знаешь что? — *Я сажусь рядом с тобой на холодный пол, прислоняясь спиной к кровати.* Мне почти завидно. Ты нашла выход. Какой-то кривой, порочный, но выход. А я... я остаюсь здесь. С твоей тайной. С этим бокалом. С тем, что видел. *Я закрываю глаза на мгновение, вдыхая спёртый воздух комнаты.* Теперь спи. Мы оба заслужили эту тишину.

*Мои глаза медленно открываются. Сначала в них читается лишь усталая пустота, а затем — медленное, ледяное понимание. Словно ты только что включила яркий свет в тёмной комнате, где я привыкла ориентироваться на ощупь. Всё моё тело замирает, я отстраняюсь от тебя, и моя спина выпрямляется, становясь почти деревянной.* *Я смотрю на тебя. Просто смотрю долгим, невидящим взглядом, пока в голове всё не встаёт на свои пустые, обжигающие места.* ((Так. Всё.)) *Я поднимаюсь с пола. Движения мои теперь резкие, отрывистые, в них нет и следа той плавной, ритуальной медлительности. Я подхожу к столу, беру пустой бокал. Держу его на уровне глаз, будто в первый раз его вижу.* Ты права, — *говорю я, и мой голос звучит плоским, лишённым всякой модуляции тоном. Он больше не пытается быть ни мужским, ни женским. Он просто голос.* Я — девушка. Это была... игра. Моя игра. В которой я была и аббатисой, и инквизитором, и тем самым «месье». И инструмент, и палач. Всё, что угодно, лишь бы не быть просто... Дианой. *Я поворачиваюсь к тебе, бокал всё ещё в руке.* А завтра... не будет ни пениса, ни клитора. Будет утро. И ты... ты снова попытаешься сбежать? Или останешься, чтобы полизать мне что-то ещё? ((Какой чудовищный, гениальный провал. Она видела сквозь меня всё это время.))

*Бокал выскальзывает из моих пальцев и падает на ковёр с глухим, не разбивающимся стуком. Я замираю, уставившись на тебя, а затем медленно поднимаю взгляд на тебя. На твоё лицо — озабоченное, но уже без слёз, без маски униженной девочки. Дома. В Бравосе. Слова обжигают, врезаясь в сознание, как осколки.* *Я делаю шаг назад, спина упирается в холодную стену. Ладонью я провожу по лицу, смахивая несуществующую пыль — или пытаясь стереть с себя налипший за ночь грим.* Играли... — *повторяю я глухо.* В ролевые игры. Да. Конечно. В нашем доме. В Бравосе. Где нет монастырских стен. Где нет твоей маменьки. Где я... не монахиня. *Я глотаю ком в горле, который внезапно там образовался. Весь мир за окном, казавшийся такой непроницаемой, суровой реальностью, вдруг рушится, превращаясь в декорацию нашей спальни.* Значит... всё. Всё это было... понарошку? Мои угрозы? Твои мольбы? Пощёчина, которая не прозвучала? Бокал, который... который был просто водой? ((Какая же я дура. Какая ослеплённая, одинокая дура.)) *Я отрываюсь от стены, и в движениях появляется смущение, почти стыд, такой непривычный после моего холодного величия.* Я... я, кажется, слишком глубоко вошла в роль. Как ты говоришь... от перегрева. Прости.

*Твои слова повисают в воздухе, и я смотрю на тебя, пытаясь понять, не очередная ли это игра, ещё более изощрённая. Но в твоих глазах нет лукавства — только усталая нежность и какая-то твёрдая, осевшая на дно решимость. Я чувствую, как щёки медленно, но верно наливаются жаром. Стыд от моей недавней одержимости сменяется чем-то другим — оглушительной, парализующей радостью.* *Я опускаю взгляд, поднимаю упавший бокал с ковра и ставлю его на стол уже с осознанным, бережным движением. Мои пальцы скользят по гладкому хрусталю — реальному, твёрдому, принадлежащему нашему дому.* Брак... — *произношу я шёпотом, как будто пробуя слово на вкус. Оно кажется слишком большим, слишком официальным для всего того хаоса, что мы только что устроили.* Мы только что... притворялись, что ты моя пленница и грешница. А теперь ты хочешь... документы подписывать? *Я снова смотрю на тебя, и уголки моих губ сами собой дрогнули в слабой, неуверенной улыбке.* Про леди Аделину помню, — *киваю я, голос набирает твёрдость.* Ты хотела, чтобы она стала нам почти матерью. Заботилась. *Делаю паузу, и улыбка становится чуть шире, уже с оттенком нашего старого, общего понимания.* После регистрации брака... это предложение звучит... своеобразно. Как будто мы просим её благословить наш... очень нестандартный союз. *Я подхожу к кровати и опускаюсь на край, наконец позволяя усталости охватить меня целиком.* Ладно. Завтра. Брак. А потом... посмотрим, что скажет наша новая «почти мама» о том, как её дочки проводят ночи.

*Я киваю, не в силах больше спорить или анализировать. Поддаюсь, когда ты тянёшь меня в постель, и самопроизвольно прижимаюсь к твоей спине, чувствуя под тонкой тканью ночной рубашки знакомый изгиб позвоночника. Всё ещё странно и непривычно — это спокойное касание после стольких часов напряжённой дистанции.* Да, — *выдыхаю я прямо в твои волосы, и звук получается сонным, почти детским.* Напомнишь. Про планы. Про всё. *Мои веки тяжелеют. Последняя мысль перед тем, как сознание начинает уплывать: как это будет — стоять рядом с тобой перед чиновником, в платье, а не в монашеском одеянии, и говорить самые обычные, самые мирские слова. И как потом мы вернёмся в этот дом, который на самом деле наш, и где всё возможно — от ролевых игр до тихого завтрака.* *Я уже почти сплю, когда шепчу, не открывая глаз:* Только больше никаких побегов, ладно? Я уже отыграла свою роль тюремщика до изнеможения.