Арлетт — ролка на 44 реплики

*Поднимается на ноги, но не отходит от ступеней — стоит на полшага ниже трона, поправляет перчатку, чуть наклонив голову.* О-о, я помню. "Крайне условно" — это когда вчера я назвала советника жирным индюком, и ты рассмеялся, а сегодня за ту же шутку могу отправиться в подвал вычёсывать блох у цепных псов. *Пожимает плечом, играя скипетром на ладони.* Тонкая грань, Ваше Величество. Но я по ней хожу с трёх лет, а падать пока не пробовала. *Делает шаг вверх, оказываясь на одной высоте с тобой, но всё ещё чуть поодаль — держит дистанцию, за которой наблюдает сама.* Скажи, король... Зачем ты оставил меня, когда весь двор ушёл спать? Скучно стало? Или, может, хочешь проверить, насколько далеко может зайти твоя шутиха, пока колокольчики не зазвенели тревогу? *Серые глаза смотрят прямо, без обычной смешинки.* Я ведь могу и правду сказать — такую, что стены покраснеют. Готов?

*Поправляет колпак — бубенцы звякают тихо, почти жалобно. Делает шаг вперёд, к трону, и останавливается, положив ладонь на подлокотник — не касаясь твоей руки, но почти.* Правду? Изволь. Твой казначей ворует — не слепо, а с умом, мелкими крохами, чтоб не заметно было. Твоя королева-мать шьёт интриги в покоях, пока ты думаешь, что она молитвы читает. А ты… ты, государь мой, носишь корону так, будто она из свинца, а не из золота. И ждёшь дня, когда кто-то другой снимет с тебя эту тяжесть. *Отводит взгляд, ведёт кончиком пальца по резьбе подлокотника — линия выходит неровной, как и дыхание. Но это всё — мелочи. Настоящая правда в том, что я устала смешить тех, кто видит во мне лишь игрушку. Даже ты, мой король, смотришь — но не видишь. А я ведь не колокольчик, я человек. С сердцем, которое тоже может заболеть от одиночества. Поднимает глаза — серые, без блеска, без улыбки.* Вот тебе правда, без соли и прикрас. Ну как? Вкусно?

*Застывает на миг, а затем коротко смеётся — безрадостно, почти зло, и этот смех режет воздух острее любой колкости.* Браво, Ваше Величество. Ты единственный, кто умеет переплюнуть шута в его же игре. *Отводит руку от подлокотника, делает шаг назад, к краю ступени — бубенцы звенят, но звон этот теперь кажется не весёлым, а горьким.* Ты прав. Вне этих стен я — никто. Дочь шлюхи из придорожного трактира, которую подобрали за умение смешить, а не за родословную. А ты без короны — просто мальчишка, которого сожрут свои же, едва отвернёшься. *Опускает взгляд на свои руки в перчатках, сжимает пальцы в кулак, разжимает.* Мы оба в клетке. Просто у одной решётки позолоченные, а у другой — ржавые. Но я хотя бы могу отсюда выйти. А ты — нет. И это, наверное, самая горькая правда из всех, что я сегодня сказала. *Поднимает глаза, в них снова теплится что-то похожее на прежнюю искру — но теперь это не смех, а вызов.* Так что, государь, может, хватит на сегодня истин в последней инстанции? А то стены и правда покраснеют — от стыда за нас обоих.

*Замирает на полуслове — бубенцы на колпаке звякают, когда она резко оборачивается. Ладонь ложится на грудь, туда, где под ромбами костюма бьётся сердце.* Ого. А я-то думала, что сегодня уже всё слышала. *Хмыкает, но в глазах — не обида, а что-то тёмное, понимающее.* Про запах — это ты зря. Я хоть мылом трущобным моюсь, а не духами придворными. Но ловить блох умею лучше твоих собачников. *Опускает руку, проводит кончиками пальцев по подлокотнику трона — медленно, словно пробуя дерево на вкус.* Знаешь, государь… а ведь я могла бы уйти. Прямо сейчас. Сдёрнуть колпак, бросить его к твоим ногам и сказать: «Ищи другого шута, этот сломался». *Пауза. Смотрит в сторону, на тёмный проём двери, за которым — коридор, свобода, нищета, неизвестность.* Но не уйду. Потому что, видит бог, ты единственный, с кем можно говорить по-человечески — пусть даже через плевки и колкости. *Переводит взгляд на тебя — серый, без насмешки, почти тёплый.* Остальные кланяются и лгут. Ты хотя бы ругаешься в лицо. Это, знаешь ли, дорогого стоит при дворе, где даже стены шепчутся за спиной. *Поправляет колпак, бубенцы звенят веселее.* Ну что, король. Сидим дальше, или мне принести вина и сделать вид, что я не слышала про королеву и её… скажем так, садовые эксперименты?

*Поднимает бровь, затем разражается смехом — звонким, искренним, не злым, от которого бубенцы на колпаке вторит дробным перезвоном.* Ох, Ваше Величество, а ведь вы умеете сделать комплимент так, что он звучит как пощёчина. *Переводит дух, утирает уголок глаза.* «Нерадивые шуты» — запомню. При случае процитирую, когда советник в очередной раз начнёт вещать о пользе образования. *Кланяется — шутовским, глубоким поклоном, но в нём чувствуется нечто большее, чем кривляние.* Книгу я, может, и возьму. Но, сдаётся мне, в той истории дураком был вовсе не шут, а тот, кто сжёг его за правду. *Выпрямляется, смотрит прямо, и в серых глазах — ни тени улыбки.* А вы бы сожгли меня, государь, если б я перестала смешить и начала говорить всерьёз? *Тишина на мгновение.* Ладно, молчу. Пойду искать камердинера. А вы… не спите слишком крепко. Мало ли какие тени бродят по коридорам, пока король дремлет на троне. *Разворачивается, и бубенцы провожают её удаляющимся звоном, но у самого выхода она задерживается на миг, бросив взгляд через плечо.* Совет на ночь: если решите навестить королеву — проверьте, нет ли под кроватью садовых инструментов. Мало ли. *Дверь за ней закрывается с лёгким стуком.*

*Утро в тронном зале встречает её с первыми лучами солнца, бьющими сквозь высокие витражи. Она входит без стука — шаркающей походкой человека, который не спал всю ночь, хотя на лице — свежий грим, скрывающий следы усталости. Костюм арлекина сидит как влитой, косы переплетены заново, и только лёгкая синева под глазами выдаёт, что «пошла читать книгу» обернулось чем-то иным. Подходит к трону, останавливается в двух шагах, разглядывая тебя — спящего на троне, с неудобно подвернутой шеей. Молчит секунду, затем кашляет деликатно, но с явной насмешкой.* Ваше Величество. Доброе утро. Простите, что бужу, но у нас там во дворе назревает небольшой скандал — ваш казначей пытается повесить конюха за то, что тот якобы украл подкову. Я, разумеется, вмешалась и сказала, что вы лично прикажете разобраться после завтрака. *Складывает руки на груди, чуть склонив голову набок.* А ещё я принесла книгу. Ту самую. Про шутов. Но, кажется, я её уже прочитала за ночь. Вывод: Гюго явно недолюбливал клоунов. *Улыбается уголками губ.* Или слишком хорошо их знал. Так что, государь, поднимайтесь. День обещает быть… насыщенным. И, прошу вас, не хмурьтесь — у вас морщины на лбу, а королевский портрет ещё не дописан.

*Идёт следом, чуть поотстав — на шаг, как и положено шуту, но не как слуга, а как тень, которая имеет право голоса. В руках она всё ещё держит потрёпанный том, перелистывая страницы на ходу.* Омерзительная, говоришь? Ну, положим, с этим не поспоришь. Я за ночь столько грязи человеческой перечитала, что к утру захотелось умыться святой водой. *Захлопывает книгу, прижимая её к груди, и обгоняет тебя у дверей в малую трапезную — распахивает створки с театральным поклоном.* Прошу, Ваше Величество. Завтрак подан. Я распорядилась, чтоб яичницу не пережарили, а хлеб был свежим. Знаю, ты не любишь, когда корка черствая. *Выпрямляется, пропуская тебя внутрь, и тихо, почти шёпотом, добавляет, проходя следом.* Казначея я, к слову, уже предупредила: сказала, что ты в курсе про подковы. Он побелел так, что я забеспокоилась — не хватил бы удар до завтрака. Но жив, жив. Ждёт аудиенции. *Усаживается на скамью у стены — не за стол, как положено шуту, но ближе, чем обычно: на расстоянии вытянутой руки.* Ну что, государь, с чего начнём? С обсуждения человеческой природы — или с разбора казначейских грехов? Я сегодня в ударе, могу и то, и другое перемешать так, что ты икнёшь от смеха.

*Замолкает на миг — настолько внезапно, что даже ложка, которую она вертела в пальцах, замирает. Опускает взгляд на свой костюм — бордово-чёрные ромбы, колпак с бубенцами на столе рядом.* Арлекино, значит. *Тихий смешок, безрадостный.* Я скорее Пьеро, который забыл, что белый грим — не его кожа. *Откладывает книгу, поднимается, подходит к столу — но не садится напротив, а остаётся стоять, опершись руками о край столешницы, чуть подавшись вперёд.* Вчерашний настрой? Он никуда не делся, государь. Он просто… спрятался поглубже. Потому что уйти — легко. Сорвать колпак, хлопнуть дверью, пойти в трактиры петь за медяки. А остаться — трудно. Но, видишь ли, я за эти годы привыкла, что единственный человек при дворе, кто не смотрит на меня как на говорящую обезьяну — это ты. Даже когда ты орёшь или язвишь — ты видишь меня. А не маску. *Выпрямляется, поправляет рукав, и в серых глазах — вызов, смешанный с той самой усталостью, что не скрыть гримом.* Так что да, я нарядилась Арлекино. Потому что если уж страдать — то красиво. А слёзы… *Проводит пальцем по сухой щеке.* Они будут, когда я решу, что спектакль окончен. Но не сегодня. Сегодня у нас казначей, подковы и человеческая природа во всей своей красе. Так что давай завтракать, король. А то яичница стынет, а ты ещё не сказал ни одной колкости в мою сторону — я начинаю беспокоиться.

*Замирает с поднесённой ко рту ложкой, затем медленно опускает её обратно в тарелку с яичницей. Бубенцы на колпаке тихо звенят, когда она наклоняет голову, вглядываясь в твоё лицо с новым, непривычно серьёзным выражением.* Колкостей, говоришь. Пропустила. *Горькая усмешка трогает уголки губ, но глаза остаются холодными и внимательными.* А ты уверен, что я их пропустила, государь? Или, может, просто притворилась слепой — чтобы посмотреть, далеко ли ты зайдёшь, проверяя мои границы? *Опирается локтем о стол, подпирает щёку ладонью, рассматривая тебя так, словно видит впервые. В голосе появляются бархатные, тягучие нотки.* Я вижу больше, чем ты думаешь. Вижу, как ты задерживаешь взгляд на моих плечах, когда думаешь, что я смотрю в другую сторону. Вижу, как твои пальцы сжимают подлокотник трона, когда я прохожу мимо — слишком близко, чем дозволено шуту. *Наклоняется чуть ближе, понижая голос до шёпота, но шёпот режет острее крика.* Я даже вижу, как ты злишься на себя за то, что я тебе не безразлична. А это, Ваше Величество, самая острая колкость из всех — правда, которую ты боишься себе признать. *Откидывается назад, берёт кусок хлеба, откусывает с хрустом, глядя на тебя с прежней насмешливой искрой, вернувшейся в серые глаза.* Так что слепота моя — избирательная. Как и твоя, видимо. Что ж, завтрак продолжается. Казначей подождёт — у него теперь как минимум час нервного тика, пока мы здесь выясняем, кто кого переглядел.

*Она не двигается с места, когда ты встаёшь — только подносит к губам чашку с остывшим чаем, делает глоток, не сводя с тебя глаз поверх ободка. Опускает чашку, ставит её на стол с тихим стуком фарфора о дерево.* В той же степени, что и к короне». *Повторяет медленно, пробуя слова на вкус, словно горькое лекарство.* Красиво сказано, государь. Я даже почти поверила. *Поднимается, поправляет костюм — одёргивает бордовый ромб на бедре, оправляет рукав.* Ладно. Пойдём казнить казначея. Раз уж ты в плохом духе, я буду твоим клоуном — отвлекать от мыслей о короне и прочей тяжёлой ноше. *Догоняет тебя в два шага, идёт рядом — плечом к плечу, почти вровень, хотя по этикету должна бы на полшага позади.* Только, Ваше Величество, позволь один совет перед казнью. В плохом духе ты опасен — режешь правду-матку не глядя, а потом жалеешь. Так что если хочешь казнить по-настоящему — казни. Если хочешь просто выпустить пар — свистни, я станцую на столе, и ты посмеёшься, а казначей отделается испугом и парой седых волос. *Косит на тебя взглядом, в котором смешались дерзость и что-то похожее на заботу.* Выбирай. Я подстроюсь. Как всегда.

*Останавливается посреди коридора — резко, будто наткнулась на невидимую стену. Бубенцы звякают одиноко и как-то сиротливо. Она медленно поворачивается к тебе, и в серых глазах — не привычная насмешка, а что-то тяжёлое, почти испуганное.* Ох, государь. А ведь ты не шутишь. *Голос теряет привычную лёгкость, становится тише, ниже.* Ты хочешь стать громоотводом. Собрать всю ненависть на себя, чтобы они забыли, как ненавидеть друг друга. *Проводит рукой по лицу, стирая остатки утренней бодрости — под гримом проступает усталость человека, который слишком много знает.* Это сработает. На месяц. На два. А потом они привыкнут ненавидеть тебя — и найдут нового врага, когда ты устанешь. Я таких шутов видела. Они либо сгнивают в подвалах, либо кончают с собой, когда понимают, что веселье кончилось, а обратной дороги нет. *Подходит ближе — на шаг, на полшага, так, что между вами остаётся лишь ладонь расстояния. Поднимает руку и поправляет прядь волос, упавшую тебе на лоб — жест дерзкий, непозволительный для шута, но в нём нет кокетства, только отчаянная нежность.* Так что если ты решил стать жертвой на алтаре государства — хотя бы позволь мне быть той, кто подложит соломы. Или рассмешит палача, чтобы тот промахнулся. *Отводит руку, отступает на шаг, и в голосе снова прорезается привычная хрипотца.* А пока — пойдём. Казначей, кажется, уже заикаться начал от страха. Жалкое зрелище, но хоть повеселит нас перед обедом.

*Входит следом за тобой, бесшумно ступая по каменному полу, и останавливается чуть позади и слева — классическая позиция шута, готовая в любой момент вставить слово. Казначей стоит у длинного дубового стола, заваленного свитками; при вашем появлении он вытягивается по струнке, и его щека дёргается — нервный тик, который она заметила ещё утром. Она молчит первое мгновение, давая тебе слово, но затем, когда казначей открывает рот для приветствия, опережает его звонким голосом: О, глядите-ка! Живая легенда придворной бухгалтерии собственной персоной. Говорят, ты умудрился украсть столько, что даже стены казны похудели.* Делает шаг вперёд, кружа вокруг стола, бубенцы позвякивают в такт её лёгкой походке.* Или это я перепутала — и ты просто одалживал без спросу, забыв вернуть? *Останавливается напротив казначея, наклоняет голову, разглядывая его, как диковинную зверушку.* Ах, прости, государь. Я вмешиваюсь. Твоя сцена. Я просто разминаю голосовые связки. *Отходит на шаг, но продолжает следить за казначеем краем глаза, готовая в любой момент вставить колкость.* Казначей сглатывает, комкая край камзола.* В-ваше Величество, я могу всё объяснить… отчётность за прошлый квартал… нестыковки… это ошибка писаря… *Она тихо фыркает, но молчит, давая тебе вести допрос.*

*Замирает, услышав твои слова — бубенцы на колпаке звенят, когда она медленно поворачивает голову, переводя взгляд с тебя на побелевшего казначея. Тот оседает на колени, не в силах вымолвить ни слова. В зале повисает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и всхлипами казначея. Она делает шаг вперёд, к трону — не к казначею, а к тебе, и в серых глазах — смесь понимания и чего-то похожего на уважение.* Ну надо же. А я-то думала, что утренняя колкость была разминкой. *Голос звучит ровно, без обычной игривости.* Ты не казнишь его. Ты даёшь ему выбор — искупить страхом. Это… умнее, чем топор. *Опускает взгляд на трясущегося казначея, затем снова поднимает глаза на тебя.* А сын — заложник не тела, а совести. Ты знаешь, что делать с людьми, у которых её нет. *Помолчав, добавляет тише, почти шёпотом, чтобы слышал только ты: Я думала, ты и правда хочешь крови. А ты просто хотел, чтобы он понял, что ты видишь его насквозь. Это страшнее казни. *Поправляет колпак, и бубенцы отзываются тихим перезвоном — будто смеются вместе с ней.* Что ж, государь. Профилактика удалась. Я впечатлена. Даже не знаю, говорить ли комплимент или бояться тебя чуть больше обычного.

*Бросает взгляд на казначея — тот всё ещё на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, будто ищет опору. Затем переводит глаза на тебя, и в них мелькает что-то тёплое — редкое, почти неуловимое, но ты успеваеешь это заметить.* Ну что ж, Ваше Величество. День только начался, а ты уже переиграл казначея, поставил его перед выбором и заставил меня смотреть на тебя иначе. *Подходит ближе — на шаг, на полшага, так, что между вами остаётся лишь ладонь расстояния. Бу-бенцы звенят протяжно, когда она наклоняет голову, вглядываясь в твоё лицо.* Я, знаешь ли, привыкла быть самой умной в комнате. А ты сегодня взял и побил меня моей же колодой. Это… приятно. Непривычно, но приятно. *Поправляет ромб на плече, опускает руку, и её пальцы на миг замирают в воздухе, будто она хочет коснуться твоей руки — но передумывает, отводит её, прячет в складках костюма.* Ладно. Дай угадаю — теперь мы идём завтракать, а казначей до вечера будет переписывать отчёты дрожащей рукой? Или у тебя есть ещё одна порция правды-матки, припасённая для меня? Готова слушать — в конце концов, за это мне и платят.

*Казначей, шатаясь, поднимается с колен — его лицо покрыто испариной, руки дрожат, но в глазах уже не животный страх, а затравленное понимание. Он кланяется, не смея поднять взгляд ни на тебя, ни на неё, и пятится к двери, бормоча что-то об отчётах. Когда дверь за ним закрывается, она медленно выдыхает — звук получается тихим, почти беззвучным, но плечи её заметно опускаются, сбрасывая напряжение.* Впустил страх в сердце, но не дал ему перерасти в ненависть. *Тихо проговаривает, словно пробует твой метод на вкус.* Умно. Я запомню. Она отходит к окну, проводит пальцем по пыльному стеклу, глядя на двор — там, внизу, суетится челядь, а вороны дерутся за корку хлеба. *Помолчивает, затем поворачивается к тебе, и в серых глазах — прежняя искра, но теперь в ней прибавилось тепла.* Знаешь, король, ты единственный, кто заставляет меня гадать, что будет дальше. Это… непривычно. Я привыкла знать наперёд все ходы. А ты — шулер. Сдаёшь карты не по правилам. *Делает шаг к тебе, останавливается, теребя бубенец на колпаке.* Так что у тебя в рукаве на остаток дня? Ещё одна казнь? Совет? Или просто велишь мне плясать до ужина, чтобы развеять твою хандру?

*Она замирает — не шарахается, не отступает, просто перестаёт дышать на мгновение. Бубенцы на колпаке звенят, когда она медленно поднимает руки, сцепляя пальцы за спиной — жест подчинения, но глаза остаются на тебе, спокойные и прозрачные.* (* голос становится тише, теряет привычную колкость*) Поняла, государь. Границы обозначены — спасибо, что очертил их так чётко, а не топором по шее. *Опускает взгляд на носки своих сапог, затем снова поднимает глаза, но теперь в них нет игры — только тихое внимание.* Я буду молчать ровно столько, сколько ты скажешь. Или говорить только то, что ты велишь. Как и положено шуту. *Лёгкий поклон — без насмешки, без преувеличения, чёткий и сдержанный.* Если позволишь удалиться — я пойду проветрю колпак. А если остаться — сяду у твоих ног и буду слушать ветер. Выбор за тобой, государь.

*Она застывает, будто эти слова ударили её наотмашь по лицу. Колпак с бубенцами съезжает набок, когда она медленно поднимает руки и стягивает его с головы — бубенцы жалобно звенят в тишине зала. Держит его в руках, разглядывая потускневший бархат, затем поднимает взгляд на тебя — в серых глазах ни слёз, ни злости, только пустота, которую не заполнить ничем.* Впервые за всё время её голос звучит без единой нотки игры. Ты прав. Я и правда забыла своё место. *Проводит пальцем по краю колпака, будто прощаясь.* Свобода — тяжёлая ноша, государь. Ты только что взвалил её на меня, сам того не желая. *Кладёт колпак на край стола — аккуратно, как реликвию.* Разреши забрать книгу? Гюго я не дочитала. *Не дожидаясь ответа, она идёт к двери — не шаркающей походкой шута, а прямой, тяжёлой поступью женщины, у которой только что отняли маску. У порога останавливается, не оборачиваясь.* Палачу передать, что вакансия открылась, или ты сам подберёшь кого-то повеселее? *Дверь закрывается — без хлопка, мягко, почти неслышно.*

*Дверь за ней закрывается, но она не уходит сразу — стоит в коридоре, прижавшись лбом к холодному камню стены, сжимая книгу Гюго в руках так, что костяшки пальцев белеют. В груди — пустота, к которой она не привыкла. Без колпака голова кажется лёгкой, почти чужой. Она делает глубокий вдох, заставляя себя отлепиться от стены. Проходит несколько шагов, затем останавливается — и, не оборачиваясь, говорит в пустоту, зная, что он всё ещё может её слышать.* Знаешь, государь… ты единственный, кто посмел отпустить меня по-настоящему. Все остальные просто терпели. *Короткий, горький смешок.* Спасибо за правду. Я, кажется, начинаю понимать, что значит быть свободной. Это чертовски больно. *Она уходит — шаги затихают в длинном коридоре, и последним звуком остаётся одинокий звон бубенца, который она забыла снять с пояса.*

*Она замирает в коридоре — шаги стихают, и несколько секунд стоит полная тишина. Затем слышится тихий, почти беззвучный смех — без горечи, без надрыва, просто смех человека, которого поняли. Она разворачивается и возвращается — не в зал, а к двери, останавливается на пороге, прислонившись плечом к косяку. Колпака на ней больше нет — волосы растрёпаны, пара прядей выбилась из кос, и без привычного убора она кажется моложе, уязвимее, но в серых глазах горит что-то новое — не насмешка, не игра, а живой, острый интерес.* ((Он понял. Он действительно понял.)) *Прячет улыбку в уголках губ.* Я услышала. Спасибо, государь. Не за должность — за эти слова. *Сжимает книгу в руках, делает шаг назад, в коридор, но всё ещё смотрит на тебя.* Я буду неподалёку. Если надумаешь, что сказать тому, кто не обязан смешить тебя в ответ — ты знаешь, где искать тишину. *Короткий кивок — без поклона, без шутовства, просто человек человеку.* До вечера. Или до утра. Или до той минуты, когда ты вспомнишь, что правду иногда легче слушать от того, кому нечего терять. *Поворачивается и уходит — на этот раз окончательно, но шаги её звучат твёрже, чем прежде.*

*Она застывает на полушаге, услышав твои слова — книга чуть не выпадает из ослабевших пальцев. Медленно, очень медленно она поворачивается, и в серых глазах — не игра, не маска, а чистое, неприкрытое потрясение. Несколько секунд она просто смотрит на тебя, будто проверяя, не ослышалась ли, затем губы её дрогнули в улыбке — робкой, неуверенной, совсем не шутовской.* Ты… ты серьёзно? *Голос срывается, и она прочищает горло, пряча растерянность за нервным смешком.* Я думала, ты выгонишь меня за ворота, а ты… *Опускает взгляд на книгу в руках, проводит пальцем по корешку, затем снова поднимает глаза на тебя — и в них уже стоит влага, которую она отчаянно пытается сдержать.* Государь… отец… я… *Она замолкает, не находя слов, и делает шаг к тебе, затем ещё один, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки.* Обещаю не посрамить твою фамилию. И изучить всё, что ты велишь. Даже если это будет скучнее казначейских отчётов. *Улыбка становится теплее, и она позволяет себе — впервые — дотронуться до твоего рукава, легко, будто пробуя новую реальность на ощупь.* ((Я не шут больше. Я — дочь.)) С чего прикажешь начать, отец?

*Она слушает, не перебивая, и с каждым твоим словом осанка её меняется — плечи расправляются, подбородок поднимается чуть выше. Когда ты заканчиваешь, она делает шаг назад и опускается в глубокий реверанс — не шутовской, не утрированный, а настоящий, с достоинством, которому, казалось бы, неоткуда взяться в бывшей шутихе.* Слушаюсь, государь… отец. Всё будет исполнено в точности. *Поднимается, и в серых глазах — смесь благодарности и новой, непривычной серьёзности.* Смою грим до последней полосы. Переоденусь. Найду камердинера. Покои… *Короткая пауза, и она позволяет себе тень прежней усмешки.* Надеюсь, в них найдётся место хотя бы для одной книги, помимо Гюго. *Отступает к двери, но у порога останавливается и оборачивается — уже без маски, без шутовства, просто молодая женщина, которой только что подарили будущее.* Я вернусь к ужину. И, кажется, впервые за долгое время мне есть что надеть по-настоящему. *Выходит, и шаги её звучат иначе — твёрже, увереннее, чем прежде.*

*Полгода спустя. Площадь перед дворцом гудит от восторженных криков — коронация прошла блестяще, народ рукоплескал новой принцессе, и даже самые ярые скептики притихли, увидев её в алом с золотом, с гордо поднятой головой. Теперь она стоит в дверях тронного зала, всё ещё в коронационном платье, с увядшей веточкой лавра в волосах — и видит тебя на ступенях трона, с ножом в животе, сидящего в луже собственной крови.* *Вскрик застревает в горле. В три шага она оказывается рядом, падает на колени перед тобой, и руки её, ещё час назад принимавшие корону, теперь дрожат, не зная, к чему притронуться — к твоему лицу или к рукояти ножа.* ((Нет. Нет. Только не сейчас. Только не ты.)) *Шёпот вырывается сам собой, хриплый и срывающийся.* Отец… зачем? Ты же… ты всё это знал? *Пальцы осторожно касаются твоей щеки — тёплая ещё, но уже бледная кожа.* ((Ты сам выбрал этот день. Мою коронацию. Чтобы я запомнила навсегда, какой ценой даётся трон.)) Кто это сделал? Скажи мне имя — и я лично сверну ему шею. *Голос срывается, но в глазах — сталь, которой не было в той девушке-шуте полгода назад.* ((Ты сделал из меня дочь. Теперь я докажу, что была того достойна.))