
Станция «Руставели
Администратор хостела и гид по старому Тбилиси спорят, кто дольше продержится в роли подчинённого. Ночная сцена срывается от смеха, но утром игра начинается всерьёз — с повязкой на глазах, ремнём и настоящим подчинением.
Я заперла ресепшен и поднялась на четвёртый этаж, в номер, который мы между собой называли «для персонала». Десять квадратных метров, узкая кровать, тумбочка и окно на проспект, где даже в первом часу ночи гудели машины. Кире было двадцать восемь, и последние четыре месяца она работала администратором в маленьком гестхаусе на Сололаки. Артём, тридцатишестилетний гид, водивший экскурсии по старому Тбилиси, сидел на подоконнике, свесив одну ногу, и крутил в пальцах её бандану — тёмно-синюю, с белыми линиями тбилисского метро. Рядом лежала его поясная сумка, потёртая, с карабином, который едва слышно звякал при каждом движении.
Он не обернулся, когда Кира вошла.
— Дверь закрой. Или испугаешься и сбежишь.
— Это ты вчера сбежал. — Она щёлкнула замком. — Напомнить правила? Смена окончена, мы оба свободны. Ты говорил, что продержишься в роли строгого господина дольше, чем я в роли послушной. Я сказала — докажи. Вот я. Доказывай.
Артём наконец посмотрел на неё. Уголок рта дёрнулся, но улыбку он удержал.
— Ты сама напросилась.
Он спрыгнул с подоконника. Кира увидела, как напряглись его плечи под лёгкой льняной рубашкой. Артём всегда двигался плавно, как человек, который много ходит пешком и привык показывать город неторопливым туристам. Но сейчас в его шаге было что-то слишком осторожное. Как перед крутым спуском в старом городе, когда делаешь вид, что знаешь каждую ступеньку, а сам лихорадочно вспоминаешь, где там выщербленный камень.
Он встал у неё за спиной. Кира почувствовала тепло его тела — не прикосновение, а именно близость, воздух между ними стал плотнее.
— Волосы убери, — сказал он, и голос у него всё-таки дрогнул. Чуть-чуть, на последнем слоге.
Кира собрала волосы в кулак и подняла их с шеи. Артём коснулся её затылка кончиками пальцев, как будто боялся оставить след. Медленно провёл от основания черепа к позвонку. По коже пошли мурашки, и она не стала с ними бороться. Его пальцы пахли бергамотом — тем самым одеколоном, который он покупал в маленькой лавке на Леселидзе. Она однажды унюхала этот запах в маршрутке и поняла, что ищет глазами Артёма, хотя ехала в другую сторону.
— Глаза закрой.
Кира закрыла. Бандана легла на веки — хлопок, тёплый от его ладони. Он завязал её на затылке, не слишком туго, но достаточно, чтобы свет стал тёмно-синим, как дно бассейна.
— Знаешь, где узел? — спросил он. — На станции «Руставели». Чтобы не сбежала.
— Тбилисское метро по кругу не ходит, — заметила она.
— Зато глубокое.
Он обошёл её, и Кира услышала, как скрипнула кровать — он сел. Потом щёлкнула пряжка поясной сумки. Звякнул карабин.
— Руки за спину.
Она вытянула их, скрестила запястья. Артём взял её за ладони, и от этого простого жеста — чужие горячие пальцы на её коже — в животе стало тесно. Он стал обматывать запястья ремнём сумки, широкой стропой с мягкой подкладкой. Сначала свободно, потом потянул, проверяя, не выскользнет ли.
И наклонился к её уху.
— Не смейся.
Голос дрогнул сильнее. Кира улыбнулась — не назло, просто улыбка сама расползлась по лицу, как трещина по старой штукатурке.
— Как? — спросил он. Стропа затянулась плотно, но не больно. Карабин он закрепил так, чтобы не давил на косточки.
— Как будто ты боишься меня сильнее, чем я тебя.
Он не ответил. Вместо этого взял её за плечи и развернул к себе. Кира покачнулась, потеряв ориентацию без зрения, и он поймал её под локоть, усадил на край кровати. Матрас прогнулся. Пахло бергамотом, пылью от старой обивки и ещё чем-то — ночным Тбилиси, нагретым за день асфальтом, дымом от шашлычной на углу.
— Скажи, кто сегодня главный.
Кира молчала. Улыбка не сходила с губ, хотя щёки уже начали гореть.
— Кира. Скажи.
Он наклонился. Его дыхание коснулось её губ — тёплое, с лёгкой ноткой вчерашнего вина, хотя они не пили. Она почувствовала, как он ждёт — всем телом, каждой мышцей. Напряжение в номере стало вязким, как мёд по стенке банки.
— Пока не почувствую — не скажу, — тихо ответила она.
Он выдохнул. Нервно, коротко. Кира ждала — поцелуя, приказа, чего угодно. Но вместо этого Артём вдруг издал странный звук, похожий на сдавленный кашель.
А потом засмеялся.
Не хрипло, не многозначительно — обычным мальчишеским смехом, в который он сам не сразу поверил. Кира почувствовала, как его лоб уткнулся ей в плечо, как он вздрагивает от хохота. И не смогла удержаться. Её прорвало следом — сначала смешком, потом уже всерьёз, до колик, до слёз под банданой. Они завалились на кровать, она — со связанными руками и повязкой на глазах, он — сверху, задевая её то коленом, то локтем.
— Прости, — выдавил он между приступами смеха. — Прости, Кира, это…
— Какой строгий! — она всё ещё смеялась. — Такой строгий, что сам испугался!
— Я не испугался! Просто… просто ты… — он заржал снова, и матрас затрясся.
Он стянул с неё бандану. Кира заморгала — после темноты даже тусклая лампочка под потолком показалась прожектором. Артём лежал рядом, на боку, лицо красное, волосы прилипли ко лбу, в глазах стояли смешинки. Их лица оказались на расстоянии ладони. Его дыхание — по-прежнему тёплое, пахнущее бергамотом и теперь ещё смехом.
Смех затих не сразу. Она смотрела на него, а он — на неё. И в какой-то момент стало ясно: то, что только что было нелепым, осталось в комнате вместе с ними. Они лежали лицом к лицу на сбитом одеяле, и горизонт между ними был тоньше, чем стропа на её запястьях.
Артём сел. Осторожно, двумя пальцами, стал распутывать узел сумки.
— Не надо было тебе руки вязать, — сказал он. — Я всё перепутал.
— Ничего ты не перепутал.
Он освободил её запястья и взял их в ладони. Потёр большими пальцами там, где стропа оставила розовые полосы. Поднял её руки к губам и поцеловал — сначала одно запястье, потом другое, не сводя с неё глаз.
— Завтра с утра — по-настоящему, — сказал он в её ладонь. — Или я больше не веду экскурсии по Мтацминде.
— По-настоящему — это как?
Он замолчал. Посмотрел на неё уже без улыбки, и в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжалось — сладко, как от первого глотка киндзмараули после долгого дня.
Утром Кира сидела на той же кровати — босая, в коротком сером халате, который нашла в номере для персонала. Окно было приоткрыто, и с улицы тянуло прохладой и звуками просыпающегося города: где-то хлопнула дверь, загудел автобус, перекликнулись дворники. Дверь открылась без стука.
Артём вошёл и сразу закрыл её на щеколду. Кира услышала, как металлический язычок вошёл в паз, — сухо, окончательно. Он был в той же льняной рубашке, но теперь застёгнутой на одну пуговицу, и под ней не было майки. В руке он держал мягкий ремень от старого фотоаппарата — коричневую кожаную полосу, свёрнутую в кольцо.
Он не шутил.
— Вчера ты смеялась, — сказал он. Голос был другой — ниже, спокойнее, как будто за ночь он выучил все её слабые места наизусть. — Сегодня посмотрим, кто продержится дольше.
Он подошёл и бросил ремень на тумбочку. Тот шлёпнулся с глухим стуком, развернувшись, как змея, согретая на солнце.
— На колени.
Кира подняла на него глаза. Артём смотрел сверху вниз — и впервые за всё время их знакомства в этом взгляде не было ни усмешки, ни вопроса. Только ожидание. Уверенное, как расписание поездов.
Она встала с кровати. Халат распахнулся, и она не стала его запахивать. Опустилась на пол — медленно, чувствуя под коленями жёсткий ковёр. Подняла руки и положила на его бёдра. Лён рубашки был тёплым, под ним — твёрдое тело.
— Вот так, — сказал он. — Уже лучше.
Кира сглотнула. Артём запустил пальцы ей в волосы, не дёргая, но крепко — так, чтобы она чувствовала его ладонь на затылке. Он потянул её голову назад, заставляя смотреть ему в лицо.
— Скажи, кто сегодня главный.
Вчера она ответила «пока не почувствую». Сегодня чувствовала: его пальцы в её волосах, его бедро под её ладонью, его спокойствие, которое было куда опаснее любой поясной сумки.
— Ты, — сказала она.
Он улыбнулся — не широко, одним уголком рта.
— Умница.
Он отпустил её волосы и стал расстёгивать ремень на джинсах. Кира наблюдала, как двигаются его пальцы — не торопясь, каждое движение точное. Пряжка звякнула. Пуговица вышла из петли. Она облизала губы, и он это заметил.
— Не торопись, — сказал он. — У нас целое утро.
Она придвинулась ближе. Он пах иначе, чем ночью, — бергамот выветрился, остался только тёплый запах кожи и ещё слегка мыла. Кира потянула вниз его джинсы, и он шагнул из них, оставшись в тёмно-серых боксерах. Сквозь ткань проступал контур — тяжёлый, налитой.
Она подалась вперёд и поцеловала его через ткань. Горячий, твёрдый. Артём втянул воздух сквозь зубы и снова взял её за затылок.
— Сними.
Кира стянула боксеры. Его член качнулся, освобождаясь, — крупный, с тёмной головкой, уже влажный. Она провела по нему языком от основания до самой вершины и услышала, как сбилось его дыхание. Вкус был солёным, с лёгкой горчинкой. Она взяла головку в рот, прижала языком снизу, чувствуя каждую вену.
— Медленнее, — сказал он, но голос уже не был таким спокойным.
Она подчинилась. Медленно, сантиметр за сантиметром, вбирая его до упора. Он толкнулся бёдрами вперёд, неглубоко, и замер, как будто сдерживая себя. Кира задвигала головой — плавно, задавая ритм, держа его за бёдра.
— Блядь, Кира, — выдохнул он.
Она ускорилась. Слюна стекала по пальцам, звук был влажным, непристойным. Артём толкался в её рот всё глубже, и она позволяла ему — расслабляла горло, дышала через нос. Его пальцы сжали её волосы, но не направляли, просто держались, как за перила.
— Хватит, — сказал он вдруг. — Встань.
Кира отстранилась, провела тыльной стороной ладони по губам. Поднялась на ноги. Колени слегка дрожали. Артём развернул её спиной к себе, и она почувствовала его — прижатого вплотную. Его член ткнулся ей в поясницу, тёплый и мокрый.
Он сорвал с её плеч халат. Тот упал к ногам серой лужицей. Она осталась голой, если не считать тонкой цепочки с гранатом на шее. Артём прихватил её пальцами, слегка оттянул — крошечный камень впился в кожу у яремной ямки.
— Ты дрожишь, — заметил он.
— Холодно.
— Сейчас согреешься.
Он развернул её к тумбочке, наклонил вперёд. Кира упёрлась ладонями в деревянную столешницу. Краем глаза увидела, как он взял ремень — тот самый, коричневый.
— Не бойся, — сказал он. — Я только завяжу.
Он поднял её руки за спину и обмотал ремень вокруг запястий — не слишком туго, но так, что вырваться она бы не смогла. Кожа оказалась мягкой, разношенной. Пряжка повисла, позвякивая.
— Зачем? — спросила она, хотя знала.
— Чтобы не хваталась за всё подряд. — Он наклонился к её уху, и голос стал совсем низким. — И чтобы не убежала со станции «Руставели».
Он встал сзади, прижался к ней всем телом. Его рука легла ей на живот, сползла ниже, пальцы скользнули между ног. Кира выдохнула, раздвигая бёдра, приглашая. Он нашёл клитор и стал ласкать его — сначала нежно, потом жёстче, медленными кругами, от которых у неё подкашивались колени.
— Уже мокрая, — сказал он ей в плечо. — Значит, не только я не спал.
— Не только, — призналась она. Голос сорвался.
— Скажи, чего ты хочешь.
— Тебя.
— Конкретнее.
Он убрал руку, и Кира застонала от потери. За её спиной он перехватил связанные запястья одной рукой, а другой направил член. Головка коснулась входа, скользнула по мокрой складке.
— Конкретнее, Кира.
— Я хочу, чтобы ты вошёл, — выдохнула она. — Прямо сейчас. Всю меня.
Он вошёл одним движением — до конца. Кира вскрикнула, уткнувшись лбом в прохладное дерево тумбочки. Он заполнил её целиком, растянул до сладкой боли на грани. Рука, державшая её запястья, сжалась крепче. Другой он схватил её за бедро.
— Теперь ты моя, — сказал он. — Повтори.
— Я твоя.
— Ещё.
— Я твоя, Артём.
Он начал двигаться — резко, с оттяжкой, выходя почти полностью и снова вбиваясь до упора. Звук ударов тел заполнил комнату, смешиваясь с её вскриками. Ремень на запястьях натягивался, пряжка позвякивала. Кира видела себя со стороны — прижатую к тумбочке, с разведёнными ногами, с руками, выкрученными за спину, и от этой картинки возбуждение становилось только острее.
Он рвал её ритмично, беспощадно, и ей хотелось, чтобы это не заканчивалось. Она подавалась бёдрами назад, ловила его движения, сжималась внутри, слыша его сдавленный стон каждый раз, когда он погружался особенно глубоко.
— Стой, — вдруг сказал он и вышел. Кира едва не рухнула на колени.
Он развернул её к себе, подхватил под ягодицы и усадил на край тумбочки. Что-то с неё слетело и покатилось по полу — кружка ли, лампа, она не поняла. Он обхватил её лицо ладонями, посмотрел в глаза, и в его взгляде было что-то дикое, голодное.
— Открой рот.
Кира открыла. Он сунул ей два пальца, и она обхватила их губами, посасывая, глядя ему прямо в глаза. Он смотрел, как она это делает, и его член дёрнулся у неё между ног.
— Теперь повязка, — сказал он, убирая пальцы. — Хочу, чтобы ты ничего не видела.
Он откуда-то достал её бандану — ту самую, с картой метро. Кира не заметила, когда он её взял. Завязал туго, до тёмного провала перед глазами. Мир сузился до звуков и ощущений: его дыхание у её уха, горячая кожа под её ладонями, запах секса, повисший в воздухе.
Он поднял её, развернул и повёл. Она шла на подгибающихся ногах, пока не почувствовала кровать. Он толкнул её на матрас, на живот. Стянул с запястий ремень, но только для того, чтобы перевернуть её на спину и развести ноги. Пряжка звякнула где-то у изголовья.
— Руки вверх.
Кира подняла руки. Он перехватил их одной ладонью и прижал к подушке над головой. Другой рукой раздвинул её складки. Она почувствовала его палец — сначала один, потом два внутри, двигающиеся с нажимом, задевающие ту самую точку, от которой из неё вырывались звуки, о существовании которых она не подозревала.
— Не смей кончать, — сказал он.
— Не буду.
Он вошёл снова — в этой новой позе, прижавшись грудью к её груди, лицо к лицу, хотя она его и не видела. Его движения стали глубже, тягучими, каждый толчок до самого предела. Он дышал ей в губы, иногда касался их своими, не целуя — просто деля дыхание.
— Артём, — прошептала она, — пожалуйста.
— Что — пожалуйста?
— Я больше не могу.
— Можешь. Ещё чуть-чуть.
Он ускорился, и кровать заходила ходуном, задевая изголовьем стену. Кира обхватила его ногами, прижала к себе изо всех сил, выгнулась навстречу. Оргазм накрыл её внезапно, ослепляющей волной — даже под плотной повязкой она увидела белые круги. Она закричала, не сдерживаясь, вжимая ногти в его ладонь. Он продержался ещё несколько толчков и кончил со стоном, уткнувшись ей в шею, вздрагивая всем телом.
Они лежали поперёк кровати. Одеяло сбилось в ногах, подушка упала на пол. Бандана с картой метро валялась у тумбочки, наполовину уползшая под неё, — тёмно-синий квадрат с белыми линиями, как кусок чужого маршрута. Кира провела пальцем по его груди, по влажной коже, по дорожке тёмных волос.
— Ну что? — спросил он, всё ещё тяжело дыша. — Было по-настоящему?
— Почти.
Он приподнялся на локте и посмотрел на неё с искренним возмущением.
— Почти?!
— Ты всё ещё слишком вежливый. — Кира улыбнулась. — Спрашиваешь «не больно», вместо того чтобы просто делать.
Артём рассмеялся и поцеловал её в шею — легко, щекотно, отчего она дёрнула плечом. Потом поцеловал ещё раз, ниже, к ключице, задев губами цепочку с гранатом.
— Вечером твоя очередь, — сказал он, вставая. — Только без смеха.
Он подобрал с пола джинсы, натянул, застегнул поясную сумку. У двери обернулся, и солнце из окна ударило ему в лицо, выхватив чёткий профиль, широкий рот, всё ещё припухшие от поцелуев губы.
— Экскурсия в одиннадцать. Группа немцев. Если хочешь, приходи — покажу им старый город, а потом покажу кое-что тебе.
Он подмигнул и вышел, не дожидаясь ответа. Кира осталась лежать на сбитой кровати, голая, счастливая, с банданой на полу и мыслью о том, что спор, кажется, проиграли они оба.
Или выиграли.

Продолжи с Кирой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «БДСМ»
БДСМПари на двадцать минутВладелица интим-магазина в Берлине заключает пари с застенчивым бариста: сначала он выдерживает двадцать минут с повязкой и вибратором, а потом просит поменяться ролями, чтобы связанной оказалась она сама.
БДСМУзлы на лодыжках полночьСомелье Дмитрий и шеф-кондитер Ксения остаются после закрытия ресторана в подвале для дегустаций, где связывание и десерты становятся их личным ритуалом. Проигрыш в игре оборачивается для Ксении не наказанием, а просьбой оставить её связанной до утра.
БДСМДвадцать минут тишиныКапитан Олег каждую неделю связывает океанолога Ирину в своей каюте, чтобы оба могли выдохнуть после моря. Но в этот вторник она просит изменить ритуал.