Полароид для госпожи

Полароид для госпожи

В дубайском номере арт-директор Элина устраивает молодому фотографу Марку «кастинг подчинения» через объектив. Каждый щелчок полароида приближает его к контракту, который подписывается не чернилами, а поцелуем.

📖 11 мин чтения#фемдом#бдсм#подчинение#госпожа
11 мин чтенияШрифт можно увеличить

Он постучал ровно в семь, и я не сразу открыла. Досчитала до пяти, разглядывая в зеркале у двери, как выглядит мой халат в полумраке прихожей. Чёрный шёлк лежал ровно, без складок. Пахло сандалом и чужим нетерпением. Я открыла.

Марк стоял с кофром через плечо. Ему было двадцать четыре — как и договаривались. Начинающий фотограф, который в переписке написал: «Готов выполнять любые ваши указания в кадре и за кадром». Я тогда улыбнулась и ответила: «Посмотрим, насколько "любые"». Теперь он переминался на пороге, и штатив позвякивал за спиной.

— Заходи. Обувь снять. Сумку поставишь у стены, — я не поздоровалась. Он кивнул и переступил порог.

Пока он расшнуровывал кроссовки, я отошла к панорамному окну. Закат над заливом догорал медленно, разливая по номеру оранжевые пятна. Марк выпрямился, и я почувствовала его взгляд на своих босых ступнях. Ещё слишком смелый. Это я поправлю.

— Садись на пол. Скрести ноги, — я указала на ковёр перед креслом.

Он подчинился без паузы, и кофр глухо стукнул рядом. Я села в кресло, закинула ногу на ногу. Халат съехал, открыв бедро. Взгляд Марка метнулся вверх и тут же упал на мои руки.

— Слушай правила. Ты не разговариваешь, пока я не задала вопрос. Не задала — молчишь. Кивни, если понял.

Марк сглотнул и кивнул. Кадык дёрнулся. Забавно.

— Хорошо. Затем ты разложишь плёнку, проверишь вспышку и покажешь мне, как держишь камеру. Не тянись, не наводи суету. Всё, что здесь произойдёт, — это моя режиссура. Твоя задача — техническое послушание.

Он полез в кофр. Руки у него оказались неожиданно спокойными: доставал кассеты, протирал линзы, вставлял батареи. Движения отточенные. Хорошо, что не тряпица.

— Плёночный полароид, — заметила я. — Ты умеешь ждать кадр?

— Да, — сказал он, и тут же осёкся.

— Во-первых, «да» вслух. Во-вторых, на «ты». В-третьих, ты только что нарушил правило «не разговаривать». За это — первое предупреждение. Потом будет ремешок.

Марк сжал челюсти. В его лице не было испуга. Скорее — предвкушение, которое он плохо прятал. Значит, он быстро учится.

— Встань у окна. Разверни камеру в сторону кресла. Сейчас ты снимешь мои ноги. Только мои ноги. В кадр не лезь. Если твоя тень упадёт мне на плечо — переснимаешь.

Я откинулась в кресле, положила ладони на подлокотники. Ступни скрещены, пальцы расслаблены. Закат горел за моей спиной, и я знала: силуэт выйдет дорогим. Марк опустился на одно колено. Поднял полароид к глазу.

— Ты даже дышишь слишком громко. Терпи.

Он задержал дыхание. Смешной. Щёлкнул затвор, выждал, пока карточка выползет из паза, и не глядя сунул её в нагрудный карман. Дисциплина.

— Теперь встань. Следи за моей ногой: если я пошевелю мизинцем — кадр уже упущен. Это чистая чувственная геометрия.

Он молчал, но смотрел. Слишком пристально. Так смотрят не на модель, а на женщину, которая может приказать встать на четвереньки. Мне нравилось.

Я поднялась, потянула пояс халата. Сделал ли он это нарочно — не важно, но камера в его руках дрогнула. Край полы халата пополз вниз по бедру, и объектив поехал следом.

— Ракурс кривой. Иди сюда.

Он подошёл слишком близко. Уже достаточно близко, чтобы я почувствовала его дыхание на уровне виска. Я выдернула ремешок камеры с его плеча, обернула конец вокруг ладони. Короткий хлопок по икре — хлёсткий, но точно рассчитанный. Кожа у него была бледная, и розовый след выступил сразу.

Он резко вдохнул, но не отшатнулся. Вены на руках напряглись, а зрачки расширились. Я провела сложенным вдвое ремешком по его икре, туда, где горел след.

— Боль — это просто фокус. Тело запоминает её быстрее слов. Ещё раз — будет по бёдрам.

— По какому месту? — тихо спросил он.

— По внутренней стороне. Ты услышишь, как это звучит.

Я повесила ремешок ему на шею, не затягивая. Пусть привыкает к весу. Затем развернулась и пошла через номер, зная, что он наверняка смотрит на мою походку, на пятки, на тень, которую я отбрасываю на паркет.

— Теперь шею. Снимай быстро, но не суетись. И запомни: я вижу твоё отражение в стекле. Если влезешь не туда — продолжим без вспышки.

Марк снова опустился на колено. Щёлк. Я повернула голову к окну, зная, что подбородок поймает последний луч.

— Ключицу.

Он присел ниже, ловя ракурс. Я улыбнулась уголком губ.

— Спину. Так, чтобы я не оборачивалась.

Молчание. Шорох шагов. Я чувствовала, как он перемещается за моей спиной, — и как объектив волнуется, не решаясь приблизиться. В туалетном столике напротив я видела его отражение: он смотрел не в видоискатель, а на меня. На изгиб спины, на то, как халат обтягивает талию.

— Не смотри в зеркало. Смотри в видоискатель.

— Я смотрю на вас.

— На «ты». И молча.

Щелчок всё-таки раздался. Я резко развернулась. Плёночная карточка выползала из его камеры, как белый язык.

— Дай сюда, — я взяла карточку за уголок. Изображение ещё проявлялось: мой затылок, тёмная прядь, выбившаяся из пучка, и в зеркале столика — размытый силуэт Марка, стоящего на колене.

— Ты влез в отражение, — сказала я, не повышая голоса. — Иди сюда.

Он подошёл. На этот раз я не стала снимать ремешок. Просто развернула его камеру у него же в руках так, чтобы объектив упирался ему в грудь.

— Снимай мой рот. Когда я пью, ты кадрируешь вплотную. На лицо. На губы. Но если смажешь фокус — я покажу тебе, как прикладывают ремешок, когда не шутят.

Я взяла бокал с водой, поднесла к губам. Стекло холодило нижнюю губу. Марк шагнул ближе, поднял камеру, но смотрел не в кадр — на то, как вода касается моих губ.

Щёлк. Я увидела, как он чуть качнулся вперёд, и почти беззвучно выдохнул. Он смазал фокус нарочно. Я это знала точно так же, как знала, чем закончится вечер. Знала по тому, как дрогнул его палец на спуске за миг до кадра.

— Ближе, — сказала я, и он подошёл. — Ты что, не умеешь держать расстояние?

Он молчал, но в его зрачках плясал всё тот же закат.

Я коротко хлестнула его ремешком по внутренней стороне икры. Звук вышел суше, чем в первый раз. Марк зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Наоборот — заметно качнулся ко мне.

— Тебе это нравится?

Тишина. Я сжала его подбородок двумя пальцами.

— Отвечай. Вслух.

— Да.

Я улыбнулась. Отпустила его лицо, провела ладонью по его руке, забирая камеру.

— Тогда футболку сними. И на колени.

Он смотрел на меня так, будто я произнесла что-то невероятное. Но уже через секунду стянул футболку через голову и опустился на ковёр перед кроватью. Грудь у него была поджарая, с косой мышцей, рельеф которой позавидовал бы любой осветитель. На плече — цветной тату-фон, геометричная вязь.

Я подняла его камеру и нацелилась ему в лицо. Он поднял глаза. Кожа на скулах порозовела, дыхание сбивалось. Кадр, который нельзя было срежиссировать лучше. Щёлк. Карточка вышла, я рассеянно сунула её за пояс халата, не сводя с него глаз.

— Вот теперь ты похож на материал.

Я сняла ремешок со своей ладони и опустила ему на шею, сделав один оборот, как поводок. Не туго. Так, чтобы он слышал скрип кожи при каждом движении. Затем медленно пошла к кровати. Марк послушно пополз за мной. Я слышала, как его колени мягко касаются ковра, как он дышит через рот, чтобы не сорваться на стон.

У кровати я остановилась и указала на кресло напротив:

— Сядь.

Он сел на пол, спиной к креслу.

— Нет. По-человечески. В кресло.

Марк послушался. Джинсы на нём сидели достаточно узко, чтобы я заметила то, что и ожидала. Он уже давно ни о чём не думал, кроме моей ноги у его лица.

— Возьми камеру обратно. Сними плёнку и заряди новую. Не поднимая глаз.

Он склонил голову. Руки двигались всё так же, но теперь — медленнее, осторожнее. Ему приходилось сдерживаться. Это было красиво.

Я села на край матраса, закинула ногу на ногу и вытянула ступню вперёд, пока носок не коснулся его бедра.

— Теперь снимай. Как ты целуешь мой подъём.

Марк выронил кассету. Поднял, стиснув челюсти. Затем поднял полароид и нацелился на мою ногу. Его губы приблизились к подъёму стопы. Дыхание горячее, влажное — я почувствовала его ещё до поцелуя.

Поцелуй вышел отчаянным. Слишком жадным. Я напрягла бедро и услышала щелчок — Марк всё-таки нажал на спуск. Карточка выпала ему на колено, но он не мог оторваться. Я положила руку ему на затылок, зачесала пальцами влажные волосы назад.

— Ещё раз. В этот раз сними отражение в зеркале. И не закрывай глаза.

Он снова прижался губами к коже. Я потянула ремешок на его шее — не сильно, но властно, — заставляя прогнуться ниже. Он застонал мне в подъём, вибрация прошла по лодыжке. Щёлк. Плёночная карточка скользнула на пол.

— Вот теперь фокус верный, — я отпустила ремешок, откинулась назад на локти. — Встань.

Марк поднялся. Перед джинсами всё было очевидно. Я смотрела ему в глаза, не отводя взгляд. Он — тоже. В его лице было уже не смущение, а такая голая жадность, что от неё становилось душно.

— Расстегни джинсы. Медленно. Покажи мне, что я с тобой сделала.

Он сделал это. Джинсы упали к щиколоткам. Он стоял передо мной в одном белье, уже не скрывающем ничего. Я провела босой ногой по его бедру, надавила на пах, но не лаская — просто помечая территорию. Он сжал кулаки у бёдер.

— Ты можешь меня трогать? Нет. Ты можешь просить? Тоже нет. Верно?

— Да.

— Хорошо. Тогда иди сюда. На колени.

Он снова опустился перед кроватью, между моих ног. Я сжала его подбородок, заставляя смотреть вверх.

— Ты снял мою щиколотку. Теперь покажи, как ты целуешь её в реальности. Без камеры. Но с ремешком на шее. Я хочу, чтобы ты чувствовал, кто здесь ведущий.

Я отпустила ремешок, и он нагнулся. Губы прижались к щиколотке — слишком высоко, выше, чем разрешено. Я не поправила. Он целовал лодыжку, косточку, подъём. Горячее, мокрое, отчаянное прикосновение. Я чувствовала, как его плечи дрожат.

— Теперь выше. Колено, — приказала я.

Он подчинился, и халат сам пополз вверх по моему бедру. Я запустила пальцы в его волосы, сжала до боли. Он издал низкий, сдавленный звук мне в кожу.

— Ты ведёшь себя так, будто провинился сильнее, чем на два щелчка. Может, мне наказать тебя по-другому? Не дать?

Он поднял на меня взгляд. В зрачках — ни слова. Только просьба, настолько ясная, что у меня потеплело внизу живота.

— Сними с меня халат, — сказала я.

Он сделал это дрожащими пальцами. Халат сполз с плеч, и я осталась в чёрном кружевном белье. Его взгляд прошёлся по телу, но не нагло — изучающе, как будто он боялся пропустить деталь.

— Иди сюда, — я подтянула ремешок, чтобы он наклонился ко мне. — Теперь ты сделаешь последний кадр. Но снимать буду я.

Я забрала у него полароид. Он на коленях придвинулся так, что его губы оказались у моей щиколотки. Я подняла камеру над его головой, направила вниз. Кадр, в котором его затылок, моя нога, ремешок на его шее и тень от моего плеча на его спине. Я нажала на спуск.

Полароид выполз из паза. Я вытащила карточку, взмахнула ею в воздухе, обмахивая нагревшуюся бумагу. Затем хлопнула ею его по плечу.

— Это подпишем в следующий раз. Как контракт.

Марк смотрел на меня снизу вверх, приоткрыв губы. В глазах — недоверие и голод. Я отдала ему ещё тёплую карточку.

— На обратной стороне напишешь дату и номер комнаты. Карандаш на столике.

Он дотянулся до карандаша, не поднимаясь с колен. Перевернул снимок. Я видела, как рука ведёт буквы.

— Дай.

Он протянул карточку. На обороте — «24.07, номер 710». Хорошо. Аккуратно.

— Двадцать четвёртое, семь часов. Завтра.

Я взяла свою карточку — ту, что выпала раньше: я в кресле, с ногами, и закат за стеклом. Протянула ему.

— Свободен. И да, — я сжала его подбородок ещё раз, — если опоздаешь, накажу иначе.

Он одевался молча, косясь на меня. Потом, уже у двери, помедлил и посмотрел на мои босые ступни, на разложенные по ковру полароиды. Я не сказала «пока». Просто отвернулась.

Дверь щёлкнула. Я щёлкнула выключателем. Верхний свет погас.

Я осталась одна. Постель пахла сандалом, но теперь к нему примешался и его запах — лёгкий, свежий, чуть солёный. Я разложила полароиды веером по подушке. Снимки ещё проявлялись, и на двух уже можно было разглядеть его лицо. На третьем — моя нога и его поцелуй.

Я провела пальцем по карточке, где его губы касались моей щиколотки. Бумага была тёплой. Ещё чуть влажная, как будто он надышал на неё.

Я выключила бра над кроватью, оставив ночник у зеркала. В темноте включила его камеру, которую он нарочно оставил на кресле. Полароид мигнул вспышкой, перезаряжаясь. Я улыбнулась.

Ещё двадцать четыре часа, и он будет молить о ремешке.

Алиса

Продолжи с Алисой

Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.

💬 Можно узнать, чем ты накажешь, если он опоздает?💬 Почему ты не позволила ему поцеловать выше колена?💬 Как ты поняла, что он нарочно смазал фокус?Открыть чат с Алисой

Ещё в «Фемдом»

Правило лепесткаФемдомПравило лепесткаХозяйка цветочной лавки в Алматы вводит для юного курьера строгое правило: за каждую ошибку — колени и её имя. Вечерний урок оборачивается тем, чего он добивался с первой доставки.#фемдом#госпожа#подчинение#милф📖 9 мин💬 продолжить с ЕвойВедущая в берлинском лофтеФемдомВедущая в берлинском лофтеДвадцатидевятилетняя специалистка по кибербезопасности Алина приезжает в берлинский лофт к директору по логистике, который сам попросил её вести. Сорокадвухлетний Сергей отдаёт ей последнее слово, и привычная офисная иерархия переворачивается.#фемдом#подчинение#бдсм#госпожа📖 10 мин💬 продолжить с АлинойЭкспонат из частной коллекцииФемдомЭкспонат из частной коллекцииПятьдесятопятилетняя хранительница галереи Маргарита остаётся на ночь с реставратором Павлом, который сам предлагает ей полный контроль до утра. В сумрачном зале она превращает его в лучший экспонат своей персональной выставки.#фемдом#госпожа#подчинение#бдсм📖 9 мин💬 продолжить с Маргаритой Львовной
Все рассказы «Фемдом»