
Полароид для госпожи
В дубайском номере арт-директор Элина устраивает молодому фотографу Марку «кастинг подчинения» через объектив. Каждый щелчок полароида приближает его к контракту, который подписывается не чернилами, а поцелуем.
Он постучал ровно в семь, и я не сразу открыла. Досчитала до пяти, разглядывая в зеркале у двери, как выглядит мой халат в полумраке прихожей. Чёрный шёлк лежал ровно, без складок. Пахло сандалом и чужим нетерпением. Я открыла.
Марк стоял с кофром через плечо. Ему было двадцать четыре — как и договаривались. Начинающий фотограф, который в переписке написал: «Готов выполнять любые ваши указания в кадре и за кадром». Я тогда улыбнулась и ответила: «Посмотрим, насколько "любые"». Теперь он переминался на пороге, и штатив позвякивал за спиной.
— Заходи. Обувь снять. Сумку поставишь у стены, — я не поздоровалась. Он кивнул и переступил порог.
Пока он расшнуровывал кроссовки, я отошла к панорамному окну. Закат над заливом догорал медленно, разливая по номеру оранжевые пятна. Марк выпрямился, и я почувствовала его взгляд на своих босых ступнях. Ещё слишком смелый. Это я поправлю.
— Садись на пол. Скрести ноги, — я указала на ковёр перед креслом.
Он подчинился без паузы, и кофр глухо стукнул рядом. Я села в кресло, закинула ногу на ногу. Халат съехал, открыв бедро. Взгляд Марка метнулся вверх и тут же упал на мои руки.
— Слушай правила. Ты не разговариваешь, пока я не задала вопрос. Не задала — молчишь. Кивни, если понял.
Марк сглотнул и кивнул. Кадык дёрнулся. Забавно.
— Хорошо. Затем ты разложишь плёнку, проверишь вспышку и покажешь мне, как держишь камеру. Не тянись, не наводи суету. Всё, что здесь произойдёт, — это моя режиссура. Твоя задача — техническое послушание.
Он полез в кофр. Руки у него оказались неожиданно спокойными: доставал кассеты, протирал линзы, вставлял батареи. Движения отточенные. Хорошо, что не тряпица.
— Плёночный полароид, — заметила я. — Ты умеешь ждать кадр?
— Да, — сказал он, и тут же осёкся.
— Во-первых, «да» вслух. Во-вторых, на «ты». В-третьих, ты только что нарушил правило «не разговаривать». За это — первое предупреждение. Потом будет ремешок.
Марк сжал челюсти. В его лице не было испуга. Скорее — предвкушение, которое он плохо прятал. Значит, он быстро учится.
— Встань у окна. Разверни камеру в сторону кресла. Сейчас ты снимешь мои ноги. Только мои ноги. В кадр не лезь. Если твоя тень упадёт мне на плечо — переснимаешь.
Я откинулась в кресле, положила ладони на подлокотники. Ступни скрещены, пальцы расслаблены. Закат горел за моей спиной, и я знала: силуэт выйдет дорогим. Марк опустился на одно колено. Поднял полароид к глазу.
— Ты даже дышишь слишком громко. Терпи.
Он задержал дыхание. Смешной. Щёлкнул затвор, выждал, пока карточка выползет из паза, и не глядя сунул её в нагрудный карман. Дисциплина.
— Теперь встань. Следи за моей ногой: если я пошевелю мизинцем — кадр уже упущен. Это чистая чувственная геометрия.
Он молчал, но смотрел. Слишком пристально. Так смотрят не на модель, а на женщину, которая может приказать встать на четвереньки. Мне нравилось.
Я поднялась, потянула пояс халата. Сделал ли он это нарочно — не важно, но камера в его руках дрогнула. Край полы халата пополз вниз по бедру, и объектив поехал следом.
— Ракурс кривой. Иди сюда.
Он подошёл слишком близко. Уже достаточно близко, чтобы я почувствовала его дыхание на уровне виска. Я выдернула ремешок камеры с его плеча, обернула конец вокруг ладони. Короткий хлопок по икре — хлёсткий, но точно рассчитанный. Кожа у него была бледная, и розовый след выступил сразу.
Он резко вдохнул, но не отшатнулся. Вены на руках напряглись, а зрачки расширились. Я провела сложенным вдвое ремешком по его икре, туда, где горел след.
— Боль — это просто фокус. Тело запоминает её быстрее слов. Ещё раз — будет по бёдрам.
— По какому месту? — тихо спросил он.
— По внутренней стороне. Ты услышишь, как это звучит.
Я повесила ремешок ему на шею, не затягивая. Пусть привыкает к весу. Затем развернулась и пошла через номер, зная, что он наверняка смотрит на мою походку, на пятки, на тень, которую я отбрасываю на паркет.
— Теперь шею. Снимай быстро, но не суетись. И запомни: я вижу твоё отражение в стекле. Если влезешь не туда — продолжим без вспышки.
Марк снова опустился на колено. Щёлк. Я повернула голову к окну, зная, что подбородок поймает последний луч.
— Ключицу.
Он присел ниже, ловя ракурс. Я улыбнулась уголком губ.
— Спину. Так, чтобы я не оборачивалась.
Молчание. Шорох шагов. Я чувствовала, как он перемещается за моей спиной, — и как объектив волнуется, не решаясь приблизиться. В туалетном столике напротив я видела его отражение: он смотрел не в видоискатель, а на меня. На изгиб спины, на то, как халат обтягивает талию.
— Не смотри в зеркало. Смотри в видоискатель.
— Я смотрю на вас.
— На «ты». И молча.
Щелчок всё-таки раздался. Я резко развернулась. Плёночная карточка выползала из его камеры, как белый язык.
— Дай сюда, — я взяла карточку за уголок. Изображение ещё проявлялось: мой затылок, тёмная прядь, выбившаяся из пучка, и в зеркале столика — размытый силуэт Марка, стоящего на колене.
— Ты влез в отражение, — сказала я, не повышая голоса. — Иди сюда.
Он подошёл. На этот раз я не стала снимать ремешок. Просто развернула его камеру у него же в руках так, чтобы объектив упирался ему в грудь.
— Снимай мой рот. Когда я пью, ты кадрируешь вплотную. На лицо. На губы. Но если смажешь фокус — я покажу тебе, как прикладывают ремешок, когда не шутят.
Я взяла бокал с водой, поднесла к губам. Стекло холодило нижнюю губу. Марк шагнул ближе, поднял камеру, но смотрел не в кадр — на то, как вода касается моих губ.
Щёлк. Я увидела, как он чуть качнулся вперёд, и почти беззвучно выдохнул. Он смазал фокус нарочно. Я это знала точно так же, как знала, чем закончится вечер. Знала по тому, как дрогнул его палец на спуске за миг до кадра.
— Ближе, — сказала я, и он подошёл. — Ты что, не умеешь держать расстояние?
Он молчал, но в его зрачках плясал всё тот же закат.
Я коротко хлестнула его ремешком по внутренней стороне икры. Звук вышел суше, чем в первый раз. Марк зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Наоборот — заметно качнулся ко мне.
— Тебе это нравится?
Тишина. Я сжала его подбородок двумя пальцами.
— Отвечай. Вслух.
— Да.
Я улыбнулась. Отпустила его лицо, провела ладонью по его руке, забирая камеру.
— Тогда футболку сними. И на колени.
Он смотрел на меня так, будто я произнесла что-то невероятное. Но уже через секунду стянул футболку через голову и опустился на ковёр перед кроватью. Грудь у него была поджарая, с косой мышцей, рельеф которой позавидовал бы любой осветитель. На плече — цветной тату-фон, геометричная вязь.
Я подняла его камеру и нацелилась ему в лицо. Он поднял глаза. Кожа на скулах порозовела, дыхание сбивалось. Кадр, который нельзя было срежиссировать лучше. Щёлк. Карточка вышла, я рассеянно сунула её за пояс халата, не сводя с него глаз.
— Вот теперь ты похож на материал.
Я сняла ремешок со своей ладони и опустила ему на шею, сделав один оборот, как поводок. Не туго. Так, чтобы он слышал скрип кожи при каждом движении. Затем медленно пошла к кровати. Марк послушно пополз за мной. Я слышала, как его колени мягко касаются ковра, как он дышит через рот, чтобы не сорваться на стон.
У кровати я остановилась и указала на кресло напротив:
— Сядь.
Он сел на пол, спиной к креслу.
— Нет. По-человечески. В кресло.
Марк послушался. Джинсы на нём сидели достаточно узко, чтобы я заметила то, что и ожидала. Он уже давно ни о чём не думал, кроме моей ноги у его лица.
— Возьми камеру обратно. Сними плёнку и заряди новую. Не поднимая глаз.
Он склонил голову. Руки двигались всё так же, но теперь — медленнее, осторожнее. Ему приходилось сдерживаться. Это было красиво.
Я села на край матраса, закинула ногу на ногу и вытянула ступню вперёд, пока носок не коснулся его бедра.
— Теперь снимай. Как ты целуешь мой подъём.
Марк выронил кассету. Поднял, стиснув челюсти. Затем поднял полароид и нацелился на мою ногу. Его губы приблизились к подъёму стопы. Дыхание горячее, влажное — я почувствовала его ещё до поцелуя.
Поцелуй вышел отчаянным. Слишком жадным. Я напрягла бедро и услышала щелчок — Марк всё-таки нажал на спуск. Карточка выпала ему на колено, но он не мог оторваться. Я положила руку ему на затылок, зачесала пальцами влажные волосы назад.
— Ещё раз. В этот раз сними отражение в зеркале. И не закрывай глаза.
Он снова прижался губами к коже. Я потянула ремешок на его шее — не сильно, но властно, — заставляя прогнуться ниже. Он застонал мне в подъём, вибрация прошла по лодыжке. Щёлк. Плёночная карточка скользнула на пол.
— Вот теперь фокус верный, — я отпустила ремешок, откинулась назад на локти. — Встань.
Марк поднялся. Перед джинсами всё было очевидно. Я смотрела ему в глаза, не отводя взгляд. Он — тоже. В его лице было уже не смущение, а такая голая жадность, что от неё становилось душно.
— Расстегни джинсы. Медленно. Покажи мне, что я с тобой сделала.
Он сделал это. Джинсы упали к щиколоткам. Он стоял передо мной в одном белье, уже не скрывающем ничего. Я провела босой ногой по его бедру, надавила на пах, но не лаская — просто помечая территорию. Он сжал кулаки у бёдер.
— Ты можешь меня трогать? Нет. Ты можешь просить? Тоже нет. Верно?
— Да.
— Хорошо. Тогда иди сюда. На колени.
Он снова опустился перед кроватью, между моих ног. Я сжала его подбородок, заставляя смотреть вверх.
— Ты снял мою щиколотку. Теперь покажи, как ты целуешь её в реальности. Без камеры. Но с ремешком на шее. Я хочу, чтобы ты чувствовал, кто здесь ведущий.
Я отпустила ремешок, и он нагнулся. Губы прижались к щиколотке — слишком высоко, выше, чем разрешено. Я не поправила. Он целовал лодыжку, косточку, подъём. Горячее, мокрое, отчаянное прикосновение. Я чувствовала, как его плечи дрожат.
— Теперь выше. Колено, — приказала я.
Он подчинился, и халат сам пополз вверх по моему бедру. Я запустила пальцы в его волосы, сжала до боли. Он издал низкий, сдавленный звук мне в кожу.
— Ты ведёшь себя так, будто провинился сильнее, чем на два щелчка. Может, мне наказать тебя по-другому? Не дать?
Он поднял на меня взгляд. В зрачках — ни слова. Только просьба, настолько ясная, что у меня потеплело внизу живота.
— Сними с меня халат, — сказала я.
Он сделал это дрожащими пальцами. Халат сполз с плеч, и я осталась в чёрном кружевном белье. Его взгляд прошёлся по телу, но не нагло — изучающе, как будто он боялся пропустить деталь.
— Иди сюда, — я подтянула ремешок, чтобы он наклонился ко мне. — Теперь ты сделаешь последний кадр. Но снимать буду я.
Я забрала у него полароид. Он на коленях придвинулся так, что его губы оказались у моей щиколотки. Я подняла камеру над его головой, направила вниз. Кадр, в котором его затылок, моя нога, ремешок на его шее и тень от моего плеча на его спине. Я нажала на спуск.
Полароид выполз из паза. Я вытащила карточку, взмахнула ею в воздухе, обмахивая нагревшуюся бумагу. Затем хлопнула ею его по плечу.
— Это подпишем в следующий раз. Как контракт.
Марк смотрел на меня снизу вверх, приоткрыв губы. В глазах — недоверие и голод. Я отдала ему ещё тёплую карточку.
— На обратной стороне напишешь дату и номер комнаты. Карандаш на столике.
Он дотянулся до карандаша, не поднимаясь с колен. Перевернул снимок. Я видела, как рука ведёт буквы.
— Дай.
Он протянул карточку. На обороте — «24.07, номер 710». Хорошо. Аккуратно.
— Двадцать четвёртое, семь часов. Завтра.
Я взяла свою карточку — ту, что выпала раньше: я в кресле, с ногами, и закат за стеклом. Протянула ему.
— Свободен. И да, — я сжала его подбородок ещё раз, — если опоздаешь, накажу иначе.
Он одевался молча, косясь на меня. Потом, уже у двери, помедлил и посмотрел на мои босые ступни, на разложенные по ковру полароиды. Я не сказала «пока». Просто отвернулась.
Дверь щёлкнула. Я щёлкнула выключателем. Верхний свет погас.
Я осталась одна. Постель пахла сандалом, но теперь к нему примешался и его запах — лёгкий, свежий, чуть солёный. Я разложила полароиды веером по подушке. Снимки ещё проявлялись, и на двух уже можно было разглядеть его лицо. На третьем — моя нога и его поцелуй.
Я провела пальцем по карточке, где его губы касались моей щиколотки. Бумага была тёплой. Ещё чуть влажная, как будто он надышал на неё.
Я выключила бра над кроватью, оставив ночник у зеркала. В темноте включила его камеру, которую он нарочно оставил на кресле. Полароид мигнул вспышкой, перезаряжаясь. Я улыбнулась.
Ещё двадцать четыре часа, и он будет молить о ремешке.

Продолжи с Алисой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Фемдом»
ФемдомПравило лепесткаХозяйка цветочной лавки в Алматы вводит для юного курьера строгое правило: за каждую ошибку — колени и её имя. Вечерний урок оборачивается тем, чего он добивался с первой доставки.
ФемдомВедущая в берлинском лофтеДвадцатидевятилетняя специалистка по кибербезопасности Алина приезжает в берлинский лофт к директору по логистике, который сам попросил её вести. Сорокадвухлетний Сергей отдаёт ей последнее слово, и привычная офисная иерархия переворачивается.
ФемдомЭкспонат из частной коллекцииПятьдесятопятилетняя хранительница галереи Маргарита остаётся на ночь с реставратором Павлом, который сам предлагает ей полный контроль до утра. В сумрачном зале она превращает его в лучший экспонат своей персональной выставки.