
Чужой заказ на Профсоюзной
Курьер Алексей раз за разом приезжает к замужней Ирине, которая заказывает продукты только ради коротких встреч, пока муж на работе. Соседи уже шепчутся, но остановиться невозможно.
Третий раз за неделю я стою перед дверью сорок восемь на Профсоюзной. В руках два бумажных пакета с продуктами, на сгибе локтя — терминал, в кармане куртки — мятый чек, который она никогда не просит. Дом старый, сталинский, с высокими потолками и толстыми стенами. Здесь даже лифт гудит так, будто шепчет всем на этаже: «Опять приехал».
Дверь открывается почти сразу. Ирина стоит в том самом халате — шёлковом, глубокого винного цвета, с поясом, завязанным небрежно, на одну петлю. Ей тридцать шесть, и она выглядит так, как не выглядят женщины, которым просто нужны продукты. Свежее лицо, лёгкая припухлость под глазами, будто недавно проснулась. Волосы собраны в невысокий пучок, из которого выбилась прядь.
— О, быстрый ты сегодня, — говорит она вместо приветствия.
— Пробок нет. Сумма три тысячи четыреста двадцать.
Ирина не спешит. Она прислоняется плечом к дверному косяку, тянет время, смотрит на пакеты, потом на меня. В её глазах — не рассеянность, а какой-то ленивый, осознанный расчёт.
— Сейчас, кошелёк найду. Проходи, поможешь донести до кухни — спина сегодня не гнётся.
Я переступаю порог. В прихожей пахнет кофе, лимонным моющим средством и ещё чем-то — тёплым, похожим на запах нагретой кожи. Ирина поворачивается и уходит в глубину квартиры, не дожидаясь. Шёлк скользит по её бёдрам.
В прошлый раз всё закончилось на кухне. Она стояла слишком близко, тянулась к пакетам через меня, задевая плечом грудь. Я тогда вдохнул её духи — цитрус сверху, пудра под ними, а ниже — свежий, острый запах пота. У неё дрожали пальцы, когда она ставила молоко на полку. А потом мы оказались в прихожей, и был поцелуй. Жадный, с привкусом кофе, такой, что у меня до сих пор кололо где-то под диафрагмой, стоило проезжать мимо этого дома.
Я вношу пакеты на кухню. Ставлю на стол аккуратно, чтобы не помять хлеб. Ирина нарочито долго роется в сумке у зеркала в коридоре. Я слышу, как пересыпаются монеты, звякают ключи.
— Алексей, — зовёт она. — Иди сюда.
Голос у неё не приказной, но такой, что ноги идут сами. Я выхожу в прихожую. Ирина стоит у раскрытой дверцы шкафа, в руке — тёмный кожаный кошелёк.
— Держи. Мужа нет, он до восьми, а то и позже.
Она говорит это просто, как о погоде. Но между «держи» и словом «муж» я слышу всё, что не было сказано.
Я беру кошелёк, не касаясь её пальцев. Она не отстраняется. Потом она поднимает на меня глаза — тёмные, почти чёрные, с лёгкой краснотой, будто не выспалась. Её халат распахнулся на груди, и я вижу тень между её ключицами.
— А ты и не спешишь, — тихо, почти без интонации.
— У меня ещё заказы, — вру.
— Значит, я буду недолго.
Она не двигается, но как-то оказывается ближе. Я сам не замечаю, как ставлю терминал на обувницу. Ирина смотрит на меня снизу вверх — она ниже, макушка ей до моего подбородка. Её ладонь ложится на мою грудь, на молнию куртки.
— Чего ты ждёшь? — спрашивает она.
Я не жду. Наклоняюсь, и она подставляется разом, всем телом, жадно. Поцелуй получается грубый: мои руки на её талии, она притискивается, как будто ей не хватает воздуха. Кошелёк падает на пол. Карты рассыпаются по паркету.
Сзади, у неё за спиной, гвоздик на вешалке впивается мне в ладонь. Я обнимаю её крепче. От её губ пахнет кофе, сигареты нет, а хочется, чтобы был ещё и дым — для полноты этого тёмного, запретного привкуса.
— Ты же за этим приходишь? — её шёпот щекочет мне губы.
— За тобой.
Она улыбается — не довольно, а как-то обречённо, и тянет меня за куртку в глубь квартиры. Я пинаю пакеты в сторону. В спальне — просторная кровать, застеленная бельём цвета топлёного молока, и огромный зеркальный шкаф напротив. Дверь в комнату остаётся незакрытой.
Ирина стягивает халат одним движением. Под ним — ничего, только полоска загара чуть ниже ключиц и бледная, будто подсвеченная изнутри кожа. Грудь небольшая, но форма такая, что хочется замереть и не дышать. Бёдра широкие, с мягкими ложбинками у талии. Мои пальцы расстёгивают джинсы. Она смотрит, не отводит глаз.
— Ты часто об этом думал? — спрашивает она, когда я уже почти справился с молнией.
— Каждый раз, когда брал твой адрес.
— Это нехорошо, — она говорит это с улыбкой, которой не верит. — Соседи же видят.
— Соседи пусть поперхнутся.
Ирина смеётся, коротко и хрипло, и это не штамп — у неё правда срывается смех, как будто она давно не смеялась. Потом мы на кровати. Вернее, сначала она садится первой и тянет меня за пояс джинсов. Я стою перед ней на полу, и она неторопливо, с какой-то домашней, обезоруживающей уверенностью, освобождает меня от одежды. Её ладони горячие, сухие, кончики пальцев цепляются за резинку белья.
В комнате тихо, только за окном шумят шины по мокрому асфальту. Слышно, как в подъезде что-то грохнуло — мусоропровод, кажется. Ирина не вздрагивает. Она обхватывает мой член у основания и нежно, почти лениво, ведёт пальцами до головки. Я закрываю глаза. Потом слышу её голос:
— Ложись.
Я падаю на спину. Простыни прохладные, едва пахнут сушкой. Ирина устраивается сверху, ведёт коленями по моим бёдрам. Её тело накрывает меня жаром — плотным, влажным, живым. Она опускается медленно, миллиметр за миллиметром, и я ловлю себя на том, что считаю её шумные придыхания. Когда я вхожу до конца, она замирает.
— Смотри, — приказывает она.
Я поворачиваю голову. В зеркальном шкафу напротив — мы. Её спина, влажная полоска вдоль позвоночника, округлые ягодицы, ритмично вздрагивающие. Мои руки на её талии, кажущиеся чужими. Ирина двигается медленно, с довольной, почти ленивой грацией, ловит мой взгляд в отражении.
— Смотри, как ты во мне, — повторяет она, и в её голосе — не пошлость, а власть.
Я смотрю. Это почти невыносимо. Хочется ускорить, приподнять её бёдра, вбиваться резче, но она накрывает мои запястья. Мягко, но с силой, какой не ждёшь от этих тонких пальцев.
— Не торопись. Я тебе ещё не разрешала.
Я подчиняюсь. Позволяю ей задавать темп, сжимая пальцы на её бёдрах, где кожа уже стала влажной. Ирина наклоняется, её грудь касается моей груди, тёплые губы проходятся по кадыку, по шее, до мочки уха. Она дышит часто, но ровно, как человек, который полностью контролирует своё тело. Её бёдра поднимаются почти до вершины и снова опускаются. С каждым движением я чувствую, как внутри у неё становится теснее, жарче.
— Сильнее, — выдыхаю я.
— Сам возьми.
И тут она отпускает мои руки. Всё меняется. Я переворачиваю нас одним движением, не выходя из неё. Ирина тонко вскрикивает — удивлённо и радостно одновременно. Её ноги обхватывают меня за поясницу, бёдра подаются навстречу. Теперь темп мой: резкий, жёсткий, смазанный. Спинка кровати бьётся о стену — глухие удары, которые, наверное, слышно в соседней квартире.
Плевать.
Ирина стонет открыто, не сдерживаясь. Запрокидывает голову, и жилка на её шее натягивается. Я накрываю ладонью её грудь, сжимаю сосок между пальцами, и она вскрикивает снова. Простыня сбивается в ком под нами. Я чувствую её подушечками пальцев — как мышцы её бёдер дрожат, как пятки упираются мне в поясницу. Зеркало на миг ловит моё лицо: я в нём — чужой, незнакомый, с тёмным, сосредоточенным взглядом.
— Сейчас, — хрипло сообщает она. — Не смей останавливаться.
Я и не думал. Её ногти впиваются в мои лопатки. Ирина выгибается подо мной так, что наши животы сталкиваются, а я почти выхожу из неё и снова вхожу до упора. И она кончает. Я чувствую это изнутри — резкое, пульсирующее сжатие, слишком сильное, чтобы сдержаться. Меня накрывает следом, в самый пик, когда она ещё вздрагивает и вжимает меня в себя.
Потом тишина. Только наше дыхание на двоих.
Я перекатываюсь на спину. Потолок белый, с едва заметной трещинкой у люстры. Ирина лежит рядом, раскинув руку. Между нами — мокрое пятно, прохладное на ощупь.
— Есть хочешь? — спрашивает она после паузы.
— У меня ещё пакеты в прихожей валяются.
— А, чёрт с ними. Там ничего не растает. Открой вино.
Мы идём на кухню. Вернее, Ирина накидывает халат, а я натягиваю только джинсы. Она достаёт из пакета бутылку красного — какую-то массовую «Киндзмараули», — ловко отвинчивает пробку. Пьём из одинаковых стаканов, потому что бокалы «на верхней полке, не достать».
За окном уже темнеет. На кухне горит один только светильник над плитой.
— Как думаешь, кто-нибудь видел, как ты сюда ходишь? — спрашивает Ирина, но спокойно, без тревоги.
— Бабка со второго этажа. Вчера щурилась, как будто я ей алименты должен.
— Это Серафима Андреевна. Она всем должна докладывать, это её стиль. Пусть смотрит, мне тридцать шесть, и я хочу целоваться в дверях.
— Тебя не смущает, если кто-то скажет мужу?
Она отпивает из стакана. Над верхней губой остаётся тёмная капля. Ирина слизывает её неспешно.
— Мужу не скажут. Он у меня ревнивый, но ленивый. Ему проще не замечать.
Я киваю. Мой взгляд падает на холодильник. Среди магнитов с контурными картами Европы и какими-то скидочными купонами — фотография в рамке. Мужчина, лет сорока, с лёгкой лысиной и широкой улыбкой. Лицо отдалённо знакомое, как мелодия, которую слышал когда-то давно. Я не могу вспомнить откуда. Снова перевожу взгляд на фото. Нет, не вспомнить.
— Это он? — спрашиваю, хотя и так понятно.
— Дима. Ну, то есть Денис. Все зовут по-разному, мне больше нравится Денис.
Денис. Что-то в этом имени ёкает внутри, как струна, которую заденешь случайно. Но мысль ускользает, вытесненная запахом вина и видом Ирины, сидящей на стуле босиком, с розовыми коленями и припухшими губами.
Я задерживаюсь в тот день на час. Потом ещё на час, когда она берёт меня рукой под столом, не прекращая рассказывать про какую-то подругу из Нальчика.
На следующей неделе я заезжаю на Профсоюзную почти каждый день. Иногда — дважды, если у её подъезда нет свободной минуты, чтобы не палиться. Беру её заказы через оператора, который больше не спрашивает, почему маршрут меняется. Соседи всё наглее провожают меня взглядами.
Один раз у лифта сталкиваюсь с мужиком с пятого этажа. Тот смотрит на пакеты, потом мне в лицо, потом на номер квартиры, куда я нажимаю.
— Опять к сорок восьмой? — спрашивает он с усмешкой.
— Продукты, — отвечаю я.
— Ну-ну. Там, говорят, хорошо отоваривают.
Я выхожу на четвёртом. Ирина ждёт у двери в одном белье — чёрном, кружевном, явно недешёвом. Её рука вжимается в мою куртку, и она втаскивает меня внутрь раньше, чем дверь соседа наверху успевает захлопнуться.
— Если ты сейчас уйдёшь, я кончу прямо у порога, — выдыхает она, и это не просьба, а предупреждение.
Мы не доходим до кровати. Я прижимаю её к стене в прихожей, не снимая куртки. Она обвивает меня ногами. Пакеты валятся на пол, яблоки раскатываются по паркету. Ирина целует меня так, будто мы год не виделись. Я двигаюсь в ней, стоя, а за дверью кто-то спускается по лестнице. Нас слышно. Наверняка слышно.
И нам это нравится.
Но всему приходит конец.
В четверг, когда я поднимаюсь с пакетом и в пролёте вкусно пахнет жареным луком, дверь сорок восьмой открывается до звонка. Только это не Ирина.
На пороге — он. Тот самый с фотографии. Только живой, выше, чем я думал, и в спортивной кофте с чужого плеча. Денис смотрит на меня без интереса, потом щурится.
— Лёха? — узнавание в его голосе медленное, как разогревающийся мотор. — Ты чего… с продуктами?
Дальше всё как в расфокусе. Я узнаю его в ту же секунду, что и он меня. Денис. Старый знакомый, которого не видел бог знает сколько лет. Он был из тех, кто навсегда врезается в память — смешливый, громкий, беззащитный. Нас столкнула когда-то общая компания, пара случайных вечеринок, чужие дни рождения. У него на запястье до сих пор шрам от какой-то давней истории.
Внутри холодеет. Хочется провалиться сквозь пол этой старой сталинки, в подвал, в землю, куда угодно.
Я перевожу взгляд поверх плеча Дениса. В глубине коридора замирает Ирина. Полотенце в руке, мокрые волосы, губы приоткрыты. В её глазах — не паника, а пустота. Как будто она уже перебрала варианты и ни один не подошёл.
Денис тоже оборачивается. Потом снова смотрит на меня. Тишина звенит.
Я ставлю пакет на пол. На лестничную клетку. Не на порог, не в квартиру. Просто снаружи, рядом с батареей парового отопления. Разворачиваюсь и бегу вниз, перепрыгивая через две ступени. Рука соскальзывает с перил. Плечом бьюсь о стену на повороте.
Сверху доносится:
— Эй, сдачу-то…
И я не понимаю, чей это голос.
Скорее всего, уже никто не имеет значения.

Продолжи с Ириной
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Измена»
ИзменаСапфир на безымянном пальцеПятидесятиоднолетняя антиквар Светлана привыкла, что её молодой любовник Игорь приходит «оценивать бронзу», а остаётся в спальне среди антикварных зеркал. Но его подарок в финале грозит разрушить не только их тайну, но и всю его прежнюю жизнь.
ИзменаВиски без льдаТридцатипятилетний бармен Сергей заводит опасный роман с замужней офис-менеджером Мариной, которая приходит в его бар одна под вечер. Их встречи в подсобке между коробками пива — это игра на грани, ведь муж Марины работает в двух кварталах и может заглянуть в любой момент.
ИзменаВозражение, ваша честьСудья и адвокат по разные стороны бракоразводного процесса тайно встречаются в гостинице, где их профессиональная дуэль превращается в грубую игру с юридическими терминами. Она рискует мантией, он — семьёй, но следующее заседание доказывает: остановиться невозможно.