
Склон, мороз и выдержка
Сорокадвухлетняя анестезиолог Наталья провоцирует бывшего военного Олега на заснеженных трассах Шерегеша. Запретная игра на грани между инструктором и гостьей перетекает в шале, где термобельё становится лишним.
В мои сорок два я давно перестала извиняться за то, что умею хотеть. Анестезиология приучила к точным дозировкам — и к тому, что ждать, пока кто-то решит за тебя, глупо. Поэтому, когда на третьем спуске я в очередной раз поймала ответный взгляд Олега — короткий, как удар пульса под его кадыком, — я не стала отводить глаза.
Бывшему военному, а ныне инструктору Шерегеша, было тридцать шесть. Он держался так, будто гора — его строевой плац, а я — неопытный новобранец. Это бесило. И заводило.
Его ладонь легла на мою талию, поправляя стойку. Пальцы — жёсткие, тёплые даже сквозь мембрану перчаток.
— Корпус ниже, Наталья. Вы не на операционном столе, тут не нужно держать спину как перед консилиумом.
Голос ровный, без улыбки. Только ноздри чуть дрогнули, когда я нарочно подалась назад и лопатками упёрлась в его грудь.
— А где нужно — вы покажете?
Он качнулся вперёд. Толчок был едва заметный, но между его бёдрами и моими ягодицами не осталось воздуха. Гора замерла. Я слышала его дыхание над ухом, размеренное, как метроном.
— Вам нужен инструктор или что-то другое?
Я повернула голову. Наши рты оказались так близко, что пар от его дыхания скользнул по моей верхней губе.
— Инструктор. Который не делает вид, что не замечает, как я на него смотрю с того самого утра.
Он молчал секунду, две. Потом отстранился ровно настолько, чтобы я почувствовала потерю тепла.
— Тогда смотрите под ноги. Падать будет больнее, чем кажется.
Падение случилось через два спуска. Не постановочное — я рванула через рыхлый снег у кромки трассы, лыжа ушла в яму, и мир перевернулся. Олег оказался рядом мгновенно. Затормозил так, что снежная крошка брызнула в лицо, а его лыжи сомкнулись по обе стороны от моих бёдер, зажав меня в снегу, как в капкане.
Он не отстранился. Стоял надо мной, расставив ноги, и смотрел сверху вниз, не протягивая руки. Шлем съехал, и я видела, как его грудь ходит после резкого спуска — часто, сильно.
Олег не спрашивал, цела ли я. Наклонился, упёрся рукой в снег возле моего плеча, и тень от его ресниц упала на мои щёки.
— Чего вы хотите, Наталья?
Голос не дрожал. Он просто спросил. И я, лёжа на спине, чувствуя, как тает снег между лопатками и как немеют пальцы в перчатках, сказала всё:
— Чтобы вы перестали притворяться. Я хочу, чтобы этот холод кончился. Хочу ваши руки без перчаток. Хочу, чтобы вы сняли с меня всё, что надето, — медленно, сантиметр за сантиметром. Хочу, чтобы вы забыли про дистанцию. Хочу, чтобы к утру я помнила не как болит колено, а как вы дышали вот так — над моим лицом.
Олег выпрямился. Сдвинул лыжу в сторону, подал мне руку и рывком поднял. Снег осыпался с моего костюма. Он посмотрел на мой рот, потом на подъёмник, потом снова на меня.
— В шале. Через сорок минут. Не забудьте снять ботинки внизу.
В номере пахло смолой и жареным деревом. Я успела принять душ и надеть сухое термобельё, когда в дверь постучали. Не требовательно, а коротко, будто он давал мне шанс передумать. Я открыла. Олег вошёл без приглашения, стянул шапку и бросил на кресло. Щёки красные от мороза, волосы влажные, а глаза тёмные, как окна без света.
Он не поцеловал меня. Просто закрыл за собой дверь, повернул замок и шагнул ко мне, подхватывая край моей кофты. Термобельё поползло вверх, обнажая живот, рёбра, грудь. Я подняла руки. Он стянул кофту через голову и сразу взялся за пояс штанов. Никаких лишних слов.
Только треск упавшей на пол влажной ткани и его неровный вдох, когда я осталась в одних трусах.
— Ты замёрзла.
— Нет. Мне жарко с тех пор, как ты зажал меня лыжами.
Он усмехнулся — впервые за вечер, коротко и криво. Потом присел на корточки и взял мою ногу, помогая снять штаны. Его пальцы прошлись по внутренней стороне бедра — нарочно медленно, задерживаясь на тёплой коже. Я схватилась за его плечо, чтобы не упасть.
Мы добрались до камина. Он горел, поедая берёзовые поленья, бросая оранжевые всполохи на мою голую кожу. Олег снял свитер, майку. Остался в джинсах, расстёгнутых на одну пуговицу, и я видела дорожку тёмных волос, уходящую вниз. Потянулась к ремню, но он поймал мои запястья одной рукой и завёл их мне за спину. Мягко, но так, что я не могла пошевелиться.
Его свободная ладонь накрыла мою грудь, сжала, скользнула к животу, ниже. Пальцы легли на бельё, не проникая, только поглаживая сквозь мокрый хлопок.
— Ты с самого утра ходила за мной, как кошка перед сметаной. Думала, я не замечу?
— Я хотела, чтобы ты заметил.
— Я заметил. Что дальше, Наталья? Сама скажешь или опять будешь командовать?
Я толкнулась бёдрами в его ладонь. Он не отстранился, но и не ускорился — держал ритм, от которого я уже не могла дышать ровно. От его кожи пахло морозом, хвоей и чем-то глубже, мужским.
— Сними с меня трусы. И целуй. Везде, где твои пальцы только что прошли.
Он отпустил мои руки и медленно стянул бельё по ногам. Встал передо мной на колени, взял моё бедро и перекинул через своё плечо. Его рот прижался к лобку, затем опустился ниже. Я всхлипнула, вцепившись ему в волосы.
Он лизал меня так же, как делал всё остальное: без суеты, но с силой, находя точку, от которой ноги подгибались. Я кончила стоя — или почти стоя, опираясь на его плечо и стену. Колени дрожали. Олег вытер губы тыльной стороной ладони, поднялся и подхватил меня, укладывая на низкий диван перед камином.
Он разделся до конца. Встал между моих разведённых ног, взял член у основания и медленно провёл по влажным складкам. Я смотрела, как тень от его плеч падает на мои грудь и живот. Выдержка этого человека поражала: он мог ждать. Я — нет.
— Хватит дразнить.
Он усмехнулся и вошёл — одним сильным толчком. Я вскрикнула. Его бёдра задвигались жёстко, глубоко, выбивая из меня воздух. Камин потрескивал, и мой крик тонул в этом сухом звуке. Я смотрела на его раскрытый рот, на то, как блестела испарина на груди. Он наклонялся и кусал моё плечо, не оставляя следов, но я всё равно знала, что завтра утром найду там покрасневшую кожу.
Он трахал меня долго, меняя темп: то едва двигаясь, то резко, до звона в ушах. Я успела кончить ещё раз, прежде чем он вышел и взял член в руку. Сперма брызнула на мой живот. Тёплая, густая. Он смотрел, как она стекает по коже, и улыбался уголком рта.
Потом лёг рядом, укрыл нас пледом, брошенным на диване, и уставился в потолок. Его ладонь нашла мою. Мы молчали. Огонь догорал, и тени становились длиннее.
Я лежала, разбитая, счастливая, с его семенем на животе, и думала о том, что сдержанность этого мужчины — самое обманчивое, что я встречала в горах. Он ждал тогда, на склоне. Он ждал в шале. Теперь, когда внутри меня всё ещё пульсировало, я понимала: он не просто позволил мне назвать всё. Он дал мне ровно столько, сколько я попросила, и ни каплей меньше.
Олег повернулся ко мне. В отблесках камина его лицо было незнакомым и острым.
— Утром повторим на верхней точке. До спуска. Если не боишься высоты.
Я приподнялась на локте и посмотрела на него так, как смотрела на склонах после падения.
— Я анестезиолог. Я не боюсь высоты. Я боюсь только рутины.
Он убрал прядь с моей щеки. Больше до утра мы не разговаривали.

Продолжи с Натальей
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Отпуск и баня»
Отпуск и баняКарта сокровищ у каминаПятидесятипятилетний адвокат Анатолий после развода приезжает в австрийские Альпы, где тридцатидевятилетняя горный гид Лариса берётся растопить его страх перед близостью. Вечером в шале её терпеливые прикосновения приводят к ночи, которая возвращает ему не только страсть, но и покой.
Отпуск и баняДрейф на БайкалеДвадцатичетырёхлетняя Соня снимает Байкал с яхты пятидесятилетнего океанолога Павла, провоцируя его на каждом шагу. Шквал прижимает её к нему, а в каюте шторм срывает не только одежду, но и её дерзость.
Отпуск и баняПена на мрамореПятидесятидвухлетняя Тамара прилетает в Анталью одна, стесняясь своего тела, но массажист Артём в хаммаме отеля сначала разговаривает с ней, а потом медленно смывает её сомнения. В горячем паре она разрешает себе удовольствие, которое считала ушедшим, и впервые за годы смеётся от счастья.