
Ночной переход под звёздами
Шкипер Марк берёт в чартер архитектора Веру, которая привыкла всё контролировать. На палубе яхты в Эгейском море он предлагает ей игру, где подчинение — единственный маршрут.
Причал на Миконосе пах разогретой смолой и дизелем. Я проводил ладонью по лееру, проверяя натяжение, когда услышал за спиной шаги — лёгкие, но уверенные, с чётким ритмом каблуков по доскам.
— Марк? — спросила она.
Я обернулся. Тридцатиоднолетняя женщина стояла в двух метрах от меня: льняное платье на тонких бретелях, тёмные очки в роговой оправе, чертёжный тубус через плечо вместо пляжной сумки. Светлые волосы стянуты в низкий пучок, из которого выбились две пряди. Она выглядела так, будто сошла с эскиза прибрежного отеля, который ещё не построили.
— Вера, — сказал я. — Документы и страховка при вас?
— Всё здесь. — Она похлопала по небольшой сумке, висевшей на сгибе локтя. — Я хотела уточнить маршрут. Сколько времени мы проведём в открытом море?
— Смотря что вы называете открытым морем, — я спрыгнул с борта на причал. — Первый день идём вдоль берега. Потом — в сторону Делоса, ночью переход до Пароса. Это около шести часов.
Вера сдвинула очки на волосы. Глаза у неё были серо-голубые, как вода в бухте до полудня, и смотрели они с той особенной прямотой людей, которые привыкли принимать решения.
— Я рассчитывала на больше времени вдали от берега, — сказала она. — Мне нужна тишина.
— Тишины будет много. Но на борту командует только один человек. Это я. С этим всё в порядке?
Вера сжала ремешок тубуса. Я заметил, как побелели костяшки её пальцев — на секунду, не больше.
— Я умею слушать, когда это оправданно.
— «Оправданно», — повторил я, забирая у неё сумку. — Хорошее слово. Посмотрим, как оно прозвучит через три дня.
Она подняла бровь, но промолчала. И это молчание сказало мне больше, чем любой ответ.
Первое утро в море началось раньше, чем я ожидал. Я вышел в кокпит на рассвете и увидел Веру у леера — она стояла ко мне спиной, босая, в коротких шортах и свободной льняной рубашке, и смотрела на воду. Ветер трепал подол, прижимал ткань к бёдрам.
— Доброе утро, — сказал я, не понижая голоса. — Раз уж вы встали, будете полезной. Подайте лебёдку с правого борта.
Вера обернулась. Секундная пауза, в которую она, я уверен, решала — послушаться сразу или показать, что она не матрос. Потом она кивнула и подошла к лебёдке, взялась за рукоятку, посмотрела на меня.
— Правильно?
— Нет. Вы ждёте подтверждения. А надо делать. На этой яхте «хорошо» означает, что вы сделали это сразу. Пауза — это уже разговор.
Вера прищурилась. Я видел, как у неё дрогнул уголок рта — не обида, а азарт.
— Я запомню, — тихо сказала она и нажала на рукоятку.
Через час она попросила показать, как держать курс. Я стоял у штурвала, поправляя автопилот, когда она подошла ближе, чем требовалось для обучения.
— Можно? — Вера положила ладони на штурвал, не дожидаясь ответа.
— Слишком мягко, — я встал за её спиной. — Держите так, будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что на этой яхте так и есть.
Я накрыл её ладони своими, сжал запястья. Вера сразу перестала дышать — я почувствовал, как под моими пальцами замерли её мышцы. Она напряглась, но не отстранилась. Её спина касалась моей груди, и сквозь ткань рубашки я чувствовал жар её кожи.
— Разожмите пальцы, — сказал я.
Она медленно, очень медленно разжала. Штурвал остался под моими руками.
— Вот теперь вы понимаете, — прошептал я, опуская губы к её уху. — На этой яхте главное — знать, когда отдать управление.
Вера выдохнула. Её затылок запрокинулся на долю миллиметра, волосы пахли солью и чем-то цитрусовым.
— Я согласна на всё, что здесь произойдёт.
Я убрал руки со штурвала, отступил на шаг. Она покачнулась, но устояла, не обернувшись.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда согрейте кофе. Каюты вам уже знакомы.
Вечером мы встали в маленькой бухте у южного берега. Вода была гладкой, как стекло, и в ней отражались мачты. Я накрыл на корме: белое вино, хлеб с корочкой, оливки, сыр, несколько помидоров, которые купил на Миконосе.
Вера вышла в длинной юбке с разрезами по бокам и тонком топе. Пучок распустила — волосы упали на плечи. Она села за столик, налила вино, отпила.
— Расскажите про ваш дом с панорамными окнами, — сказал я, разламывая хлеб.
— Это не мой дом. Я его строю для заказчика. Два этажа, стекло во всю стену, вид на Днепр. Люди думают, что панорамное остекление — это красиво. А это прежде всего расчёт нагрузок, ветров, температурных швов.
— Значит, вы знаете, как держать конструкцию.
— Знаю. — Она поднесла бокал к губам, но не отпила. — А вот как держать себя — нет. Это моя проблема.
Я откинулся на спинку стула, посмотрел на неё. Вера не отводила взгляд. В уголке её губ появилась тонкая, едва заметная усмешка — будто она сказала больше, чем хотела, и не жалела об этом.
— Здесь я хочу, чтобы держали меня, — добавила она.
— Это не проблема, — я чокнулся краем своего бокала о её. — Это маршрут.
На следующий день началась игра. Вера выполняла команды с опережением: я говорил «принеси воду», а она уже шла в камбуз; я говорил «проверь шкоты», а она уже стояла у мачты. Мне нравился сам факт, что ей нравится форма. Поэтому я усложнил.
— Стоп, — сказал я, когда она направилась к рубке.
Вера замерла.
— Развернись.
Она повернулась, щёки у неё горели, но взгляд был собранным.
— Подойди. Теперь отойди.
Она сделала два шага вперёд, потом три назад. Улыбнулась.
— Вам нравится, когда подчиняются?
— Мне нравится, когда женщина знает, чего хочет, и всё равно отдаёт мне руль.
— Я знаю, — сказала Вера. — И всё равно отдаю.
Ближе к вечеру я начал готовить ночной переход. Море было спокойным, но в темноте один чёрт знает, что случится с ветром. Вера стояла у рубки и смотрела, как я разматываю капроновый шкот — тонкую, но крепкую верёвку. Я заметил, как она следит за моими руками, как чуть разомкнулись её губы.
— В темноте на палубе нужна страховка, — сказал я, не оборачиваясь. — Обвяжу тебя.
Вера не ответила. Я наконец посмотрел на неё, и она кивнула, подняла руки, чуть развернув ладони вперёд. Я подошёл, обмотал шкот вокруг её талии, провёл верёвкой вниз, вокруг бёдер, завязал узел на пояснице. На ней была тонкая туника, и я чувствовал под пальцами рёбра, как острые волны под тканью.
— Теперь проверь, — я потянул верёвку, и Вера качнулась вперёд, почти упёрлась мне в грудь. — Держит?
— Да, — выдохнула она, и в этом коротком слове было столько сдерживаемого стона, что я на секунду закрыл глаза.
Глубокой ночью яхта шла на автопилоте. Вокруг — только звёзды и шум расходящейся от корпуса воды. Вера стояла у левого борта, верёвка на талии, лицо поднято к небу. Я подошёл сзади, взялся за шкот, развернул её к себе.
— Теперь я покажу, зачем тебе страховка.
Я притянул её за верёвку, посадил на своё колено. Вера осела, упёрлась ладонями в мою грудь. Я не дал ей опуститься — взял за подбородок, приподнял лицо.
— Руки за спину.
Она подчинилась сразу. Грудь под тонким топом вздымалась часто, напряжённо. Я медленно провёл губами по её шее — кожа была солёной, тёплой, пахла морем и той цитрусовой ноткой, которую я запомнил ещё у штурвала. Ниже, к ключице, затем к краю выреза. Вера всхлипнула, когда я коснулся языком впадинки у основания шеи.
— Не закрывай глаза, — прошептал я, стягивая с неё топ.
Она была без лифчика. Небольшая грудь, тёмные соски, мгновенно сжавшиеся от ночного воздуха. Я провёл по одному из них кончиком языка, Вера вскинулась, вцепилась руками в верёвку на талии. Шкот был туго натянут, и она держалась за него, как за якорь.
— Смотри на море, — приказал я, запуская пальцы под резинку её юбки.
Вера послушно повернула голову к воде. Я стянул юбку — она оказалась без белья, и мои пальцы сразу легли между её ног. Горячо, мокро, так, что я почувствовал, как у меня свело от желания. Я развёл её бёдра шире, устроил её спиной к своим коленям, так что её плечи легли на палубу, а таз остался на моих коленях.
— Вот так, — я провёл пальцем по складкам, нащупал клитор, надавил. Вера застонала, выгнулась, царапнув ногтями тик палубы. На ней всё ещё была верёвка, обмотанная вокруг талии, и этот контраст — грубый шкот на обнажённой, тёплой коже — срывал мне крышу.
Я наклонился, взял её сосок в рот, одновременно погружая в неё два пальца. Вера вскрикнула, ноги её задрожали. Я двигал рукой размеренно, медленно, растягивая её удовольствие, как растягивают парус перед поворотом. Её дыхание было рваным, она ловила воздух ртом, глаза не закрывала, смотрела на звёзды, как я велел.
— Скажи, что ты хочешь, — прошептал я у её губ.
— Ещё, — выдохнула она. — Просто... ещё.
Я освободил одну руку, расстегнул шорты, приподнял её бёдра. Она сама развела ноги шире, помогая. Я вошёл в неё медленно, до самого конца, и Вера застонала глубоко, грудью, будто из неё вытекала какая-то давняя, острая боль. Она была тесной, жаркой, и я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня.
— Держись за верёвку, — приказал я.
Вера вцепилась в шкот обеими руками, хрипло выдохнула. Я начал двигаться — сначала медленно, вынимая почти полностью, потом снова до упора. Она выгибалась навстречу, её бёдра дрожали, в глазах отражались звёзды, и я взял её под звёздами, на тиковой палубе, с верёвкой, которую она сжимала так, будто это была единственная связь с реальностью.
Темп нарастал. Я поднял её ноги, закинул одну на своё плечо, меняя угол, и Вера закричала — коротко, высоко, в голос. Я закрыл ей рот ладонью, и она застонала в мою кожу, царапая меня свободной рукой по груди. Вода шумела, мачта поскрипывала, где-то внизу тихонько гудел автопилот.
— Не останавливайся, — шептала она, когда я снова начинал медленно. — Пожалуйста... Марк...
Моё имя в её рту прозвучало так, будто она сдавалась. Я прижал Веру к палубе, обхватил её запястья одной рукой, другой — взял за талию, прямо под верёвкой, и входил глубоко, жёстко, с каждым толчком выбивая из неё всхлипы. Она мотала головой, волосы рассыпались по тику, ноги сжимались на моих бёдрах.
— Смотри на море, — повторил я.
Вера открыла глаза, повернула голову к чёрной воде, усыпанной отражёнными звёздами, и с губ её сорвался протяжный, благодарный стон. Её тело сжалось вокруг меня, она выкрикнула моё имя ещё раз, уже не сдерживаясь, и забилась в оргазме, вцепившись в верёвку так, что костяшки побелели.
Я рухнул рядом, укрывая нас её юбкой, а через минуту — и своей рубашкой. Вера лежала на спине, верёвка всё ещё обнимала её талию. Глаза открыты, губы припухшие.
— Я впервые за годы не думала о чертежах, о сроках, о Киеве, — сказала она тихо.
— Ты просто отдала штурвал.
Она повернула голову ко мне, устало и совершенно счастливо улыбнулась:
— И это было лучше всего, что я строила.
Я провёл рукой по её волосам, убирая пряди с лица.
— Завтра будут другие команды.
— Какие?
— Например: «не вставай с кровати, пока я не принесу кофе».
Вера засмеялась хриплым, тёплым смехом и прижалась ближе.
Утром я вышел на палубу первым. Вера появилась через минуту — босая, в одной моей рубашке. На её талии красовалась та самая верёвка, завязанная узлом на пояснице, а на запястье — шкот, обмотанный в несколько витков, как браслет.
Я кивнул на её руку:
— Напомнить, кто командует?
Вера подошла, положила ладонь мне на грудь, заглянула в глаза.
— Напомни. У нас осталось три ночи.

Продолжи с Верой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Отпуск и баня»
Отпуск и баняКарта сокровищ у каминаПятидесятипятилетний адвокат Анатолий после развода приезжает в австрийские Альпы, где тридцатидевятилетняя горный гид Лариса берётся растопить его страх перед близостью. Вечером в шале её терпеливые прикосновения приводят к ночи, которая возвращает ему не только страсть, но и покой.
Отпуск и баняДрейф на БайкалеДвадцатичетырёхлетняя Соня снимает Байкал с яхты пятидесятилетнего океанолога Павла, провоцируя его на каждом шагу. Шквал прижимает её к нему, а в каюте шторм срывает не только одежду, но и её дерзость.
Отпуск и баняПена на мрамореПятидесятидвухлетняя Тамара прилетает в Анталью одна, стесняясь своего тела, но массажист Артём в хаммаме отеля сначала разговаривает с ней, а потом медленно смывает её сомнения. В горячем паре она разрешает себе удовольствие, которое считала ушедшим, и впервые за годы смеётся от счастья.