
Мой единственный аудит
Главный бухгалтер порта Тамара вынуждена пригласить на ужин наглого капитана, который принёс ей ведро живых крабов вместо штрафа. Вечер спора о бухгалтерии и море оборачивается дерзкой ночью с видом на порт.
Я пересчитывала накладные в третий раз, когда дверь кабинета распахнулась без стука. Тридцать девять лет, обветренное лицо, пахнет солью и рыбой — Сергей явился с таким видом, будто весь порт принадлежал ему по праву рождения.
— Опять двадцать пять, Тамар Михална? Я ж для вас почерк старался, — он улыбнулся широко, обнажив крепкие зубы, и шагнул к столу.
Я сняла очки и подняла на него взгляд, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как печать на декларации:
— Для меня старайтесь в тоннаже. Здесь расхождение на полтонны. Это не почерк, это вредительство.
Он не смутился. Подмигнул — нагло, открыто, как делал всегда, когда я находила ошибки в его отчётности, — и с гулким стуком поставил на мой стол ведро. Внутри что-то завозилось, заскребло клешнями по оцинковке. Я опустила глаза. Крабы. Живые. Штук десять, не меньше, шевелили конечностями, пускали пузыри и смотрели на меня стебельками глаз с немым укором.
Я медленно подняла взгляд.
— Вы с ума сошли? Уберите эту живность из бухгалтерии.
Сергей опёрся ладонью о край стола, наклонился ниже, чем позволяли приличия.
— Это вместо штрафа. Свежак, только с борта. Утром сняли.
— Вы понимаете, что это административное нарушение? — я говорила холодно, но крабы за его спиной продолжали шуршать, и от этого вся сцена отдавала абсурдом. — Подкуп должностного лица.
— Подкуп? — он хохотнул. — Тамар Михална, какие крабы — такой и штраф. Крабы живые, а штраф — бумажка. Что ценнее?
Я молчала. Он выпрямился, сложил руки на груди, и я заметила, как натянулась ткань его рубашки на предплечьях. У него были руки человека, который не перекладывает бумаги, а тянет сети.
— Не уберу, пока не скажете, во сколько приходить. Крабы долго не живут.
Он не шутил. Ведро стояло на моих накладных, пахло морем и требовало невозможного. Я могла вызвать охрану. Могла написать докладную. Вместо этого я услышала собственный голос:
— В семь. И не забудьте вино, раз уж платите натурой.
Он ушёл, насвистывая что-то морское. Я осталась в кабинете и ещё раз посмотрела на ведро. Оно продолжало шуршать. Я не любила спонтанность, не любила, когда планы рушились, а теперь в моём кабинете стояли живые крабы и превращали день в хаос.
Дома я поставила ведро на балкон и долго смотрела на крабов. Они всё ещё возились. Один — самый крупный — выбрался на середину ведра и замер, будто тоже меня осуждал.
Я переоделась в тёмно-синее платье, которое доставала редко. Оно сидело хорошо: подчёркивало талию и держало спину. Чулки надевать не стала — для себя, так я решила. Собрала волосы наверх, но в последний момент вытащила пару прядей у висков. Посмотрела в зеркало. Тамара, сорок пять лет, главный бухгалтер порта Владивостока, стоит посреди квартиры и ждёт капитана с неучтённым уловом. Я засмеялась вслух — впервые за долгий день.
Потом достала самую большую кастрюлю и вышла на балкон. Смотрела на того, самого крупного, и произнесла:
— Чтоб ты знал, я варю тебя без сожаления.
Краб не ответил.
Сергей пришёл ровно в семь. Я открыла дверь и почувствовала запах его одеколона — свежий, с чем-то цитрусовым. Он переоделся: тёмные джинсы, серая рубашка, на шее кожаный шнурок с подвеской-якорем. В руках — две бутылки рислинга.
— Крабы ещё живы? — спросил он с порога.
— Балкон ими очарован.
Он прошёл в кухню, по-хозяйски огляделся, взял ведро и без лишних слов начал выуживать крабов. Я наблюдала, как он ловко скручивает им клешни, как укладывает в кипящую воду. Шипение, запах моря и лаврового листа.
За столом он учил меня разделывать панцирь — показывал, как выламывать ножки, как вскрывать хитиновую броню, чтобы не брызнуть соком на платье. Его пальцы были большими, но двигались точно, как у хирурга.
— Ваши накладные — это хаос, — я вытащила белое мясо из клешни. — Вы путаете графы, сроки сдачи, тоннаж. Это небрежность.
— А у вас в порту суша, а не бухгалтерия, — Сергей налил мне второй бокал. Рислинг был холодный, чуть сладковатый. — Я видел, как вы грызёте карандаш, когда смотрите в окно. Вам бы на палубу, Тамар Михална. Ветер бы из вас всю дурь бухгалтерскую выдул.
Я хотела возразить, но он вдруг спросил другим тоном:
— Почему вы меня терпите?
Я отложила клешню, вытерла руки салфеткой, посмотрела прямо:
— А кто сказал, что терплю?
Он рассмеялся. У него были морщинки в уголках глаз, светлые, как соль на коже. Потом налил себе ещё, откинулся на стуле и начал рассказывать: как ночью в Охотском море видел китов, как они выныривали у самого борта, обдавая брызгами; как пахнет соль на палубе перед рассветом; как свет в рубке отражается от тёмной воды.
Я слушала. Впервые за вечер не спорила. Он говорил, а я представляла: холодная вода, его руки на штурвале, крики чаек. Он наклонился через стол и убрал мне прядь за ухо. От его пальцев пахло крабами, но под этим — тёплой кожей, вином, ветром.
— Вы красивая, когда не ругаетесь, — тихо.
— Я всегда ругаюсь, — ответила я, но не отодвинулась.
Он встал, обошёл стол, взял меня за руку. Пальцы были грубые, с мозолями от канатов. Поднял меня со стула, потянул к себе.
— Сергей, — начала я, но он уже наклонился и поцеловал.
Я ответила жёстко. Сжала его губы, поймала нижнюю зубами, укусила — чувствительно, мстительно за каждую ошибку в накладной. Он не отпрянул, а только заурчал в горле, как двигатель судна на малых оборотах. Я отстранилась, упёрлась ладонями в его грудь:
— Только попробуй оставить меня снова одну с этим ведром.
Он засмеялся — коротко, шумно — и подхватил меня под бёдра. Я не ожидала, вцепилась ему в плечи. Через секунду он посадил меня на кухонный стол, раздвинул мои колени, и я почувствовала, как прохладный воздух трогает обнажённые бёдра. Он задрал подол до талии. Я сдёрнула с него рубашку — не расстёгивая пуговицы, вверх, как выдёргивают клешню. Он помог, стянул её через голову, и я прижала ладонь к его груди. Горячая, сухая кожа, оттиск якоря на шнурке.
— Ты громкая, как штормовой ветер, — прошептал он, спускаясь губами по моей шее, к ключицам.
— А ты медленный, как таможня, — я рванула ремень его джинсов.
Дальше всё ускорилось. Я целовала его кусая, он сжимал мои бёдра, притягивал ближе к краю стола. Я слышала, как осипло дышу, как скрипят его джинсы. Он спускался ниже — губами по груди, языком по соску, и я вплёлась пальцами в его короткие волосы. Пахло вином, морем, хитином, нашим общим нетерпением.
Он сдёрнул меня со стола, и мы пошли в гостиную, не отрываясь друг от друга. Спутались в узком проходе, я впечатала его в дверной косяк, он приподнял меня, я обхватила его ногами. Мы добрались до окна — я не знала зачем, но он развернул меня к себе спиной.
Вид на порт горел огнями: краны, контейнеры, чёрная вода с жёлтыми дорожками от прожекторов. Я упёрлась ладонями в подоконник. Сергей стоял сзади, плотно, его грудь прижималась к моей спине. Он поднял моё платье выше, провёл ладонью по бедру, по животу, вниз. Я раздвинула ноги, выгнула поясницу. Его пальцы вошли в меня — грубо, уверенно, и я втянула воздух сквозь зубы.
— Смотри, — шепнул он, — вот твой порт. А вот я.
Он расстегнул джинсы, приспустил их. Я почувствовала его член у себя между ног — твёрдый, горячий. Он потёрся о мою промежность, и я застонала громче, чем позволяла себе когда-либо. Он вошёл одним толчком. Я вскрикнула и ударила ладонью по стеклу. Он начал двигаться — резко, быстро, и весь вид на порт задрожал перед моими глазами.
Мы стояли у окна, и я смотрела на краны, на холодную бухту. Его бёдра бились о мои ягодицы, руки держали за талию, пальцы впивались в кожу. Я шептала что-то бессвязное, и в такт его движениям из меня вырывались короткие вскрики. Один раз он вышел из меня полностью и снова вошёл — я завыла, как сирена в тумане. Моё отражение в окне расплывалось: растрёпанная, с раскрытым ртом, с платьем, задранным до талии.
Он наклонился вперёд, обхватил меня, нашёл клитор пальцами, принялся гладить быстро, надавливая. Я запрокинула голову ему на плечо, вцепилась в его предплечье.
— Ты — мой единственный аудит, — прошипела я, — проверишь каждую клетку.
Он выдохнул мне в ухо:
— Жди меня из рейса, слышишь? Жди.
Меня накрыло. Сначала внутри, глубоко и горячо, потом по всему телу. Я задрожала, выгнулась, сжала его внутри себя, и он застонал — низко, с присвистом, как ветер в подштурманской. Он толкнулся ещё несколько раз, глубоко, и кончил в меня, прижавшись лбом к моему затылку.
Мы медленно сползли по стене. Он нащупал на диване плед, укрыл нас. Я лежала на полу у окна, на его плече, и смотрела на огни порта. Он поцеловал меня в висок, в переносицу, в губы — теперь мягко, без атак.
— Ты куришь? — спросил он.
— Нет.
— А сегодня?
Я взяла его сигарету, он поднёс зажигалку. Дым был горьким, чужим, но шёл легко. Я затянулась раз, второй.
— Утром ты всё равно перепишешь накладную, — я выдохнула дым в окно.
— Перепишу. Но ты будешь скучать.
Я не ответила. Только забросила ногу ему на бедро, прижалась ближе. Плед пах его одеколоном, крабами, сексом.
Проснулась я от света в окне. Сергей одевался, застёгивал рубашку, искал второй носок. Я лежала на полу, в его клетчатой рубашке, которую он успел на меня накинуть ночью. Он заметил, что я смотрю, улыбнулся.
— Рейс две недели. Встретишь?
Я села, обхватила колени. Машинально потянулась к переносице, но очков не было. Он подошёл, наклонился, обнял меня за плечи.
— Посмотрю на твою отчётность, — я сама не поверила, что это прозвучало почти нежно.
Он поцеловал меня в висок и вышел. Я осталась на полу в его рубашке, смотрела на бухту. Краны лениво переваливали контейнеры, суда качались у причалов. Впервые за многие годы я не считала минуты до работы. Я смотрела на полоску моря между причалами и думала, что теперь у меня есть что сверить.

Продолжи с Тамарой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Романтика»
РомантикаЦентр тяжести в её ладоняхИнструктор по йоге Марина учит бывшего танцовщика Виктора заново чувствовать тело, а он учит её слушать сердце. Их занятия на крыше с видом на море превращаются в нечто большее.
РомантикаФорточка в БерлинеМолодая художница из Екатеринбурга на своей первой выставке в Берлине подыгрывает известному галеристу, принявшему её за другого автора. Ночь в мастерской, пахнущей скипидаром, оборачивается разговором о непрожитых сюжетах и близостью, после которой он исчезает, но возвращается с билетом для неё.
РомантикаПереплёт для двоихПожарный Михаил приносит вдове-букинистке Алисе обгоревший томик Ахматовой и просит помочь восстановить. За страницами, клеем и ночными разговорами они находят не только новую обложку для книги, но и друг друга.