Привкус танина

Привкус танина

Винодел Дмитрий, разуверившийся в романтике после развода, встречает дерзкого сомелье Веру, которая разносит его вино в пух и прах. Совместная работа над новым купажом приводит их в винный погреб, где спор о танинах заканчивается совсем не дегустацией.

📖 9 мин чтения#незнакомка#первая встреча#зрелая#романтика
9 мин чтенияШрифт можно увеличить

Я стоял у ворот винодельни, когда микроавтобус с московскими номерами поднял облако пыли на гравийной дороге. Делегация сомелье. Три дня дегустаций, осмотров, умных разговоров о терруарах. Я поправил ворот рубашки и натянул дежурную улыбку. Мне было тридцать шесть, и за три года после развода я убедил себя, что меня уже ничем не проймёшь.

Первой из автобуса вышла она. Тёмные волосы небрежно собраны, светлый льняной костюм сидел так, будто его сшили прямо на ней. Карие глаза пробежались по двору, по вывеске, по мне. Она остановилась напротив и усмехнулась уголком рта.

— Ну и где ваш хвалёный каберне? Надеюсь, он интереснее этой таблички.

Вера. Тридцать восемь. Я узнал её по фото из списка участников, но фото не передавало и половины. Я сдержался. Просто кивнул и повёл группу в дегустационный зал, чувствуя, как она идёт сзади и, кажется, разглядывает меня, как образец из неудачной партии.

В зале я разливал каберне по бокалам, рассказывал про выдержку, про южный склон, про ручной сбор. Говорил на автомате, а сам следил за ней. Вера взяла бокал, покрутила, сунула нос, прикрыла глаза. Сделала глоток. Ещё один. Поставила бокал на стол с мягким стуком.

— Скучно. Предсказуемо. Дуб перекрывает всё, структура разваливается к четвёртому глотку. Вы, Дмитрий, варите вино, как борщ по инструкции.

За столом стало тихо. Остальные сомелье замерли с бокалами, не донеся до ртов. Я почувствовал, как желваки заиграли на скулах.

— Позвольте поинтересоваться, Вера, — произнёс я медленно, — сколько борщей по инструкции вы сварили, прежде чем научились отличать хороший дуб от плохого?

Она улыбнулась — той самой дерзкой улыбкой, из-за которой я потом не спал полночи. В этой улыбке не было злорадства. В ней был вызов.

— Достаточно, чтобы устать от пресных. А ваше каберне, увы, пресное.

Она взяла сумочку и вышла в сторону гостевого дома, оставив меня стоять с бутылкой в руке и колотящимся сердцем. Остальные сомелье забормотали что-то примирительное, но я уже их не слышал.

Вечером я сидел на винограднике. Солнце ушло за холм, воздух сделался густым и сладким. Я прокручивал в голове её слова, её улыбку, то, как она постучала пальцем по бокалу. Злился. На неё, на себя, на то, что три года после развода я считал себя спокойным человеком. Одна сомелье из Москвы — и вся броня трещит по швам.

Я поднялся и пошёл к гостевому дому. Стучал, наверное, громче, чем следовало.

Вера открыла дверь. В гостиничном халате, с бокалом моего же шардоне в руке. Волосы распущены, на лице ни капли косметики, только блеск вина на нижней губе.

— О, борщ, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Забыли соль?

— Я сделаю купаж, который вы не забудете.

— С вами? — она подняла бровь. — Вы же всё ещё дуетесь за «борщ». Я чувствую это даже через дверь.

— Злюсь. Но вы правы. Хочу доказать обратное. И вы поможете.

— Зачем мне вам помогать?

— А вам разве не интересно, на что способен человек, которого вы только что растоптали при всех?

Она отпила из бокала, глядя на меня поверх кромки. Улыбнулась снова, на этот раз мягче.

— Завтра в семь утра. Не опаздывайте.

И закрыла дверь перед моим носом.

Утром в лаборатории пахло вином и нержавеющей сталью. Я выставил перед Верой ряд образцов: каберне фран, мерло, саперави, старый добрый каберне совиньон из подвала. Она перебирала их, как хирург инструменты, брала пипетку, капала в бокал, нюхала, полоскала рот, сплёвывала в металлическую чашу.

— Дуб слишком старый. Бочка пахнет ванилином, а не вином.

— Это французский дуб. Ему три года.

— Значит, вы его неправильно хранили.

Я почти вышел из себя. Отвернулся, чтобы не наговорить лишнего, сжал руками край стола. А когда повернулся обратно, заметил, что на её запястье — тонкая дорожка красного вина. Капля скатилась с пипетки, когда она жестикулировала. Вера не замечала. А я замер. Эта капля на её коже показалась мне откровеннее любого приглашения.

Вечером я возился в погребе. Проверял краны, перебирал пробники. Скрипнула дверь. Вера спустилась по ступеням с корзиной в руках.

— Я взяла сыр, хлеб и бутылку вашего рислинга. Не хочу ужинать с коллегами. Они всё ещё обсуждают, как вы выстояли под моим огнём.

— И как я под ним выстоял?

— Уже хуже. Стоите тут и делаете вид, что бочки интереснее меня.

Она прошла мимо, поставила корзину на деревянный стеллаж. Свет от переноски падал тёплым пятном. Мы сели прямо на настил из досок между рядами бочек. Пахло дубом, влагой, старым вином, которое впиталось в дерево за двадцать лет.

Спор возобновился сам собой. О танинах, о времени мацерации, о том, что в этом году лето слишком жаркое. Вера говорила, я слушал. Иногда возражал, иногда неожиданно для себя соглашался. Она потянулась через меня, чтобы взять нож из корзины, и задержалась на секунду дольше, чем нужно. Я почувствовал запах её духов — что-то с белым перцем и мёдом. Не отстранился. И она не отстранилась.

Тишина стала плотной, как сусло перед фильтрацией.

Она подняла руку и коснулась пальцем моей груди — легонько, словно ставила печать.

— Вы так много говорите о вкусе. Давайте проверим, какой вы.

И поцеловала меня. Прижала спиной к бочке. Я успел почувствовать, как она запустила пальцы в мои волосы, как вторая рука легла на ремень моих джинсов. Вино на её губах отдавало рислингом и сыром, и я целовал её жадно, без оглядки на то, что мы в рабочем погребе.

Она оторвалась, отдышалась, толкнула меня сильнее — туда, где на дощатом настиле лежала свёрнутая мешковина. Я сел, опёршись спиной о бочку. Вера перекинула ногу через мои бёдра, осела сверху.

— Знаешь, — она смотрела прямо, расстёгивая пуговицы моей рубашки, — в тебе больше кислотности, чем я думала. Это хорошо.

— Ты даже в этом оцениваешь моё качество?

— Я сомелье, мой милый. Я не умею иначе.

Я дёрнул её льняную рубашку вверх. Под ней не было белья. Грудь качнулась, соски уже напряжены. Я провёл ладонями по её бёдрам, сжал. Вера откинулась назад, позволяя мне смотреть. Свет переноски рисовал тени между её ключицами.

— А ты на вкус, как вино с характером, — прошептала она.

Она наклонилась, провела языком по моей шее, прикусила мочку уха. Я застонал, подал бёдрами вверх. Она засмеялась тихо, коротко, и её рука нырнула вниз, огладив через джинсы.

— Уже готов. Это радует.

Она расстегнула пуговицу, потом молнию. Я приподнял бёдра, помогая стянуть джинсы и бельё. Вера взяла меня в ладонь. Сжала, медленно провела вверх-вниз, изучая на ощупь. В погребе было прохладно, но её ладонь горела.

— Неплохой экстрактивный потенциал, сахаристость выше, чем я ожидала.

— Замолчи, — выдохнул я, улыбаясь.

— Ну нет. Ты хотел, чтобы я оценила твой потенциал. Так вот: кое-что в тебе точно не скучное и не предсказуемое.

Она встала, сняла брюки. Они мягко упали к её босым ступням. Вера снова осела на меня, но на этот раз без преград. Я почувствовал, какая она там — горячая, влажная, распахнутая. Она взяла меня рукой и направила в себя, опускаясь медленно, миллиметр за миллиметром.

— Хочу запомнить всё, — прошептала она мне в губы. — Этот запах. Это дерево. Тебя.

Она села до конца, выгнулась. Я прикусил её нижнюю губу, заставил тихонько охнуть. Её волосы рассыпались по плечам. Я держал её за бёдра, помогая двигаться. Она поднималась и опускалась, то замирая, то ускоряясь. Её грудь тёрлась о мою рубашку, так и не снятую.

— Быстрее, — скомандовала она. — Жёстче.

Я перехватил её, опрокинул на мешковину, нависнув сверху. Вера смотрела на меня с вызовом, губы приоткрыты. Я вошёл в неё резко, в два движения. Она вскрикнула, вцепилась ногтями мне в спину.

— Да. Вот так. Не сдерживайся.

Я не сдерживался. Толкался в неё, слыша, как скрипят доски под нами, как учащённо дышит Вера, как шумят вентили на бочках. Капли росы выступали на холодном дереве. Вера обхватила меня ногами, притягивая глубже.

Она перевернулась на живот, встала на колени, опершись руками о дно бочки. Я провёл ладонью по её спине, сжал ягодицу. Вошёл сзади. Она снова вскрикнула, но не попросила остановиться. Я двигался, наращивая темп, слушая её стоны, гулко разносившиеся по погребу.

— Ты чувствуешь, какой ты? — простонала она.

— Чувствую тебя. — Я наклонился, прижался грудью к её спине. — Ты горячая. Мокрая. И твоя.

— Вот это, — её голос дрожал, — уже похоже на великое вино.

Я засмеялся ей в плечо, не сбиваясь. Её тело сжималось вокруг меня, требовало, тянуло. Я говорил ей какие-то слова — не помню какие, но, кажется, они были про танины в улыбке и кислотность в характере.

Я вошёл глубже, взял её за волосы, отвёл прочь от бочки, уложил обратно на мешковину, на спину. Развёл её ноги ладонями. Она смотрела на меня пьяными от возбуждения глазами.

— Догоняй, — сказала она, улыбаясь.

И я догонял. Толкался в неё, уже не сдерживаясь, чувствуя, как она сжимается туже, как дрожат её бёдра. Первый спазм прошёл по ней волной — она вскрикнула, вцепившись в мои плечи, выгнулась. Я почувствовал, как она кончает вокруг меня. Это стало последним. Через несколько резких движений я излился в неё, упав сверху, оглушённый, пустой и наполненный одновременно.

Дышали мы долго. Вера лежала рядом, положив голову мне на плечо. Сверху, с потолка погреба, стучала капля — вино капало из незакрытого крана в подставленное ведро. Тишина была не неловкой, а уютной, как будто мы знали друг друга не два дня, а целую жизнь.

— Из тебя выйдет неплохой купаж, Дим, — она провела пальцем по моей груди, рисуя какие-то свои знаки. — Дерзкий, но сглаженный. С хорошей длиной послевкусия.

— Вы, Вера, невыносимы.

— И поэтому ты всё ещё здесь.

Я повернул голову, посмотрел на неё. Она улыбнулась — не той дерзкой улыбкой, а совсем другой, тёплой и немножко растерянной.

Утром я стоял в дверях гостевого домика. Вера собирала сумку, бросала туда вещи не глядя. Льняной костюм снова был на ней, волосы снова собраны в пучок. Только на запястье остался едва заметный красный след.

— Я три года не верил в романтику. Спасибо, что сломали эту привычку.

Она задержалась, посмотрела на меня, потом надела жакет.

— Это было про купаж. Но и про романтику тоже.

Она повесила сумку на плечо и пошла к автобусу. А я смотрел, как она уезжает, и понимал, что увижу её снова. Потому что новый купаж без неё уже не получится. Как и всё остальное.

Вера

Продолжи с Верой

Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.

💬 Вера, вернёшься на винодельню этой осенью?💬 Ты правда считаешь, что у нас получился купаж?💬 Дим, а что было в том рислинге?Открыть чат с Верой

Ещё в «Романтика»

Центр тяжести в её ладоняхРомантикаЦентр тяжести в её ладоняхИнструктор по йоге Марина учит бывшего танцовщика Виктора заново чувствовать тело, а он учит её слушать сердце. Их занятия на крыше с видом на море превращаются в нечто большее.#романтика#первая встреча#нежно#отпуск📖 11 мин💬 продолжить с МаринойФорточка в БерлинеРомантикаФорточка в БерлинеМолодая художница из Екатеринбурга на своей первой выставке в Берлине подыгрывает известному галеристу, принявшему её за другого автора. Ночь в мастерской, пахнущей скипидаром, оборачивается разговором о непрожитых сюжетах и близостью, после которой он исчезает, но возвращается с билетом для неё.#первая встреча#романтика#зрелая#нежно📖 7 мин💬 продолжить с ОлесейПереплёт для двоихРомантикаПереплёт для двоихПожарный Михаил приносит вдове-букинистке Алисе обгоревший томик Ахматовой и просит помочь восстановить. За страницами, клеем и ночными разговорами они находят не только новую обложку для книги, но и друг друга.#романтика#зрелая#милф#первая встреча📖 11 мин💬 продолжить с Алисой
Все рассказы «Романтика»