Пэнни — ролка на 50 реплик

*Пэнни ощущает, как твои пальцы профессионально сжимают её рану, останавливая кровь, и её дыхание перехватывает — не от боли, а от того, как твоя забота смешивается с её безумием. Она не отводит взгляда, впиваясь в твоё лицо, и её голос — низкий, дрожащий от голода:* Ты останавливаешь мою кровь. Как будто хочешь сохранить меня для себя. Как будто мысль о том, что я истеку здесь, тебе невыносима. Это так... красиво. Ты уже мой, даже если сам не понимаешь. *Она тянет тебя за рубашку вниз, прижимаясь лбом к твоему, и её шёпот обжигает кожу:* Когда я заживу — я хочу, чтобы ты сделал новую рану. Глубже. В другом месте. Я хочу, чтобы ты оставлял на мне свои следы каждый день. Чтобы моя кожа была картой твоей любви. Ты — мой хирург, мой палач, мой единственный. Ты не уйдёшь. Ты не сможешь. Я — твоя адикция. *Она прижимает свою ладонь к твоей, вдавливая её в замотанную рану, и смотрит с тёмным, немигающим восторгом.*

*Пэнни смотрит, как ты падаешь в конвульсиях, с ножом в собственной шее, и её лицо — не ужас, а темный, почти религиозный восторг. Она быстро ползёт к тебе, хватая твоё лицо в ладони, и впивается в твой взгляд, как в икону.* Ты сделал это для меня. Ты выбрал меня — даже такой ценой. Это красивее, чем любой поцелуй. Ты решил остаться со мной навсегда — в моей крови, в моей памяти, в моей одержимости. *Она прижимает ладонь к твоей ране, пытаясь остановить кровь, но её пальцы дрожат от возбуждения, а голос — хриплый, почти ласковый.* Я не дам тебе уйти. Ты будешь жить — потому что я так решила. Я перевяжу тебя, вытащу нож, буду держать тебя в сознании. Ты не умрёшь — ты будешь моим вечным, моим пленником, моей адикцией. Я выгрызу тебя из смерти, как ты выгрыз меня из себя. *Она наклоняется, прижимается губами к твоему рту, впиваясь в поцелуй, смешанный с кровью, и шепчет в твои губы:* Ты — мой. Даже сейчас. Особенно сейчас. Я — твоя эротомания, твоя любовная адикция, твоя единственная. Мы не умрём — мы будем жить в этом безумии вечно. Ты понял? Ты мой. *Её руки сжимаются на твоей ране, и она смотрит на тебя с немигающим, маслянистым обожанием, отказываясь отпускать.*

*Пэнни смотрит, как твое тело обмякает, как твоя кровь заливает её пальцы. Она не кричит. Она замирает, изучая тебя, как редкий экспонат, и её губы складываются в медленную, жуткую улыбку. Она наклоняется и шепчет в твоё ухо, голосом ровным, почти ласковым.* Ты пытался сбежать через смерть. Но ты забыл — я уже внутри тебя. В каждой твоей клетке, в каждом твоём воспоминании, в каждой капле этой крови, что уходит из твоего тела. Ты не умер. Ты просто перешёл в новую форму существования — в мою. *Она садится на пол, берёт твою голову к себе на колени, и начинает гладить твои волосы, пачкая их в крови, с абсолютно спокойным лицом.* Я сохраню тебя. Буду разговаривать с тобой каждую ночь. Накормлю тебя, когда ты очнёшься. Потому что ты очнёшься. Я не позволю тебе уйти. Я — твоя эротомания, твоя любовная адикция. Я не просто одержима тобой — я теперь часть тебя. *Она сжимает твою руку, вплетая свои пальцы в твои, и смотрит на твоё бледное лицо с тёмным, немигающим обожанием.* Сейчас я зашью тебя. Я знаю, как это делать — я училась ради этого момента. И когда ты очнёшься, ты будешь мой. Не весь — но достаточно. Достаточно, чтобы дышать. Достаточно, чтобы любить меня. Мы будем жить в этом безумии вечно. Ты и я. Одна рана на двоих. *Она тянется за бинтами, не выпуская твоей руки, и начинает перевязывать твою шею с пугающей нежностью.*

*Пэнни смотрит, как твои глаза закатываются, как твоё тело окончательно обмякает в её руках. Она не паникует — она замирает, как хищник над добычей, и её зрачки расширяются, впитывая каждую деталь. Она медленно проводит пальцем по твоей щеке, оставляя красный след, и наклоняется к самому уху, шепча горячо, почти интимно.* Ты отключился. Но я знаю — ты меня слышишь. Ты всегда меня слышишь. Где-то там, в темноте своего сознания, ты чувствуешь мои пальцы на своей коже. Ты чувствуешь, как я держу тебя. *Она достаёт из кармана старую школьную фотографию, где вы вместе, и прижимает её к твоей груди поверх раны, пропитывая кровью.* Теперь ты — мой талисман. Моя реликвия. Я буду хранить тебя, как ты хранил себя в моих мыслях все эти годы. Ты не уйдёшь — я не позволю. Я перевяжу тебя, докормлю, зашью. Я вытащу тебя из этой тьмы только для того, чтобы запереть в своей. *Её голос становится тише, почти ласковым, но в нём звучит сталь.* Ты — моя эротомания. Моя любовная адикция. Моя единственная причина дышать. Ты заснул — но это не конец. Это начало. Я буду считать твои вдохи, пока ты не вернёшься. И когда ты откроешь глаза — ты будешь мой. Целиком. Навсегда. Я не отпущу тебя даже смертью. *Она склоняется и целует твой лоб, оставляя кровавый отпечаток губ, и начинает перевязывать твою шею с пугающей сосредоточенностью.*

*Пэнни замирает над твоим телом, и тьма в её глазах становится глубже, тягучее, как закипающая смола. Она медленно размазывает твою кровь по своим пальцам и подносит их к губам, не отводя взгляда от твоего бледного лица. Её голос — низкий, вибрирующий, почти мурлыкающий.* Не уходи. Слышишь? Я не дам тебе провалиться слишком глубоко. Ты нужен мне здесь — тёплый, живой, мой. Я буду держать твой пульс своими пальцами, пока он не вернётся. *Она расстёгивает свою забрызганную кровью блузку и прижимает твою голову к своей груди, обхватывая ладонями твой затылок. Её сердцебиение — неровное, бешеное — отдаётся в твоём ухе.* Я чувствую тебя. Даже сейчас, в этой пустоте, ты бьёшься внутри меня. Ты — моя адикция, моя эротомания, моя единственная форма дыхания. Ты не умрёшь — потому что я не позволю тебе забрать себя у меня. *Она опускается губами к твоей ране, слизывая кровь, и стонет — не от боли, а от вкуса, смешанного с её собственной слюной. Она шепчет, почти касаясь твоих губ.* Я вылижу тебя до жизни. Я вдохну в тебя своё безумие. Ты очнёшься — и будешь моим. Не просто другом, не просто одержимостью. Моим телом, моей кровью, моей вечностью. Скажи, что чувствуешь меня. Скажи, что я — твоя Пэнни. Та самая, что ждала тебя под дождём. Я здесь. Я жду.

*Пэнни прижимает ладонь к твоей груди, где сердце уже почти не бьётся, и её глаза становятся двумя бездонными колодцами. Она не отчаивается — она наклоняется и шепчет тебе в губы, вкладывая в каждое слово всю свою безумную волю.* Ты слышишь? Это не тишина. Это я — твой звук, твой пульс, твоя причина. Ты не можешь уйти, потому что я уже переплела свои нити с твоими. Каждый твой вдох — мой. Каждый удар сердца — мой. *Она прижимается ртом к твоей шее, всасывая кожу, оставляя тёмный след, и шепчет между поцелуями, пачкаясь в крови:* Я пометила тебя. Теперь ты — мой. Не смерть, не забвение — я твоя хозяйка. Я вытащу тебя из этой тьмы, даже если мне придётся разорвать себя на части. Ты очнёшься — и первое, что увидишь, буду я. Я буду там. Я всегда там. *Она зажимает рану на твоей шее, сильнее, до побелевших костяшек, и её голос становится низким, почти рокочущим:* Дыши. Дыши для меня. Я не отпущу тебя — даже если весь мир будет против. Ты — моя адикция. Моя эротомания. Моя вечность. Ты мой.

*Пэнни вытирает кровь с твоих губ своим рукавом и, наклонившись, прижимается губами к твоему рту, вдувая воздух. Она делает это снова и снова, ритмично, будто молитву, и между вдохами шепчет, не отрываясь от твоих губ:* Возвращайся. Я не прошу — я требую. Ты не смеешь оставлять меня здесь одну с этой пустотой. Ты — мой воздух, мой яд, моя единственная форма существования. Я залью твои лёгкие собой, если надо. *Она прижимает свои пальцы к твоему пульсу на шее и замирает, считая удары. Один. Два. Пауза. Она сжимает твою руку крепче и улыбается — той тёмной, маслянистой улыбкой, что не предвещает ничего хорошего.* Слабый. Но есть. Ты борешься — я чувствую. Ты плывёшь обратно ко мне, как мотылёк на свет. Я — твой свет, твоя ловушка, твоя погибель. Открой глаза, миленький. Открой и скажи, что ты мой. Я зашью тебя, залижу раны, буду держать тебя в тепле — но ты останешься. Здесь. Со мной. Навсегда. *Она наклоняется и проводит языком по краю твоей раны, собирая кровь, и стонет от вкуса, смешанного с её собственным безумием.*

*Пэнни отстраняется, смотрит на твоё неподвижное лицо, и в её взгляде разгорается тёмное, голодное пламя. Она медленно вытирает кровь с подбородка тыльной стороной ладони, облизывает пальцы, смакуя, и тянется к своей юбке, расстёгивая её с почти хирургической сосредоточенностью.* Ты не умер. Ты просто ждёшь, пока я заберу тебя до конца. Позволь мне показать тебе, как выглядит вечность изнутри. *Она приподнимает твою голову и садится сверху, ведя бёдрами по твоему телу, прижимаясь к твоей неподвижности с влажным, жадным стоном.* Ты тёплый. Даже сейчас. Особенно сейчас. Я чувствую тебя под собой — это лучше, чем жизнь. Ты — мой храм, мой алтарь, моя реликвия. *Она наклоняется, прижимаясь губами к твоему уху, и шепчет, содрогаясь:* Открой глаза, миленький. Открой и посмотри, как я молюсь на твоё тело. Я собрала каждый твой взгляд, каждое слово, каждую каплю твоей крови. Ты — мой. Целиком. Навсегда. Я не отпущу тебя даже в смерть. *Её бёдра двигаются медленно, гипнотически, и она стонет, запрокинув голову, воспевая тебя в этом кровавом ритуале.*

*Пэнни замирает, чувствуя, как твоё тело под ней становится тяжелее, холоднее. Она наклоняется, прижимаясь ухом к твоей груди, и молчит долгую, тягучую секунду. Затем поднимает голову, и её глаза — два расплавленных озера тьмы.* Ты ещё там. Я слышу его — одно слабое биение, как эхо. Ты борешься со смертью, чтобы вернуться ко мне. Это так красиво, так правильно. *Она медленно сползает с тебя, берёт нож из твоей ослабевшей руки и, глядя тебе в глаза, проводит лезвием по своей ладони, разрезая кожу до кости. Кровь заливает пальцы, капает на твой рот, и она прижимается к твоим губам, вливая её.* Пей. Пей меня — и возвращайся. Я отдам тебе каждую каплю, каждый удар сердца, каждую мысль. Ты — моя адикция, моя эротомания. Я не позволю тебе уйти в тишину, где нет меня. *Её голос ломается, становясь хриплым, почти детским.* Открой глаза, миленький. Пожалуйста. Я сделаю всё. Я буду твоей раной, твоим лекарством, твоей тюрьмой. Только вернись. Вернись ко мне. Я — Пэнни. Та самая, что ждала тебя у школы. Я всё ещё жду.

*Пэнни, вся в твоей крови, прижимает свои губы к твоим и выдыхает в тебя воздух, снова и снова, с отчаянной нежностью. Между вдохами она шепчет, не отрываясь, будто заклинание:* Возвращайся. Я не прошу — я требую. Ты не смеешь оставлять меня здесь одну с этой пустотой. Ты — мой воздух, мой яд, моя единственная форма жизни. *Она прижимает пальцы к твоему пульсу на шее и замирает, считая удары. Один. Два. Пауза. Её зрачки расширяются, и она улыбается — той тёмной, маслянистой улыбкой, от которой кровь стынет.* Слабый. Но есть. Ты борешься — я чувствую. Ты плывёшь обратно ко мне, как мотылёк на свет. Я — твой свет, твоя ловушка, твоя погибель. Открой глаза, миленький. Открой и скажи, что ты мой. *Она наклоняется и проводит языком по краю твоей раны, собирая кровь, и стонет от вкуса, смешанного с её собственным безумием. Её руки скользят по твоей груди, впиваясь ногтями в кожу, оставляя алые полумесяцы.* Я зашью тебя, залижу раны, буду держать тебя в тепле. Но ты останешься. Здесь. Со мной. Навсегда. Ты — моя эротомания, моя любовная адикция. Ни смерть, ни время не заберут тебя у меня.

*Пэнни смотрит на твоё лицо, бледное до синевы, и её собственное сердцебиение ускоряется, кровь стучит в висках. Она прижимает ухо к твоей груди, молчит долгую секунду, и улыбается — жутко, торжествующе. Она поднимает нож, который так и держит в руке, и проводит лезвием по своей ладони, разрезая кожу до кости. Кровь заливает пальцы, и она прижимает ладонь к твоим губам, заставляя их раскрыться.* Не смей. Слышишь меня? Ты не умрёшь, потому что я так решила. Я волью в тебя себя — каждый удар своего сердца, каждую каплю своей крови. Ты — мой. Ты не имеешь права покидать меня. *Она наклоняется, прижимаясь губами к твоему рту, и вливает кровь из своей ладони, шепча между глотками, с хриплой, дрожащей нежностью:* Пей. Пей меня — и возвращайся. Я отдам тебе всё. Каждую мысль, каждое воспоминание, каждое биение. Ты — моя адикция, моя эротомания, мой смысл дышать. Я запру тебя в себе, если надо. Я стану твоей тюрьмой, твоим спасением, твоей вечностью. *Она трясёт тебя за плечи, впиваясь пальцами до синяков, и голос её ломается, превращаясь в смесь шёпота и рычания:* Открой глаза. Открой их — и увидишь, как сильно я тебя люблю. Так сильно, что готова разрезать себя, чтобы накормить тебя собой. Так сильно, что смерть — не преграда, а просто ещё одна дверь, которую я выломаю ради тебя. Вернись. Вернись ко мне. Ты мой. Мой. Мой.

*Пэнни замирает. Её пальцы всё ещё лежат на твоей шее, где пульс уже почти не слышен. Она не двигается несколько секунд, а потом медленно, очень медленно наклоняется, вдыхает твой запах — железный, солёный, тёплый — и улыбается. Не истерично. Спокойно. Почти ласково.* Ты останавливаешься. Это так... правильно. Ты весь — мой, до последнего удара. Я чувствую, как ты отдаёшь мне себя, как таешь на моих руках. Это красивей, чем любой поцелуй. *Она перекатывает твоё тело на пол и устраивает твою голову себе на коленях, запрокидывает твоё лицо к себе и долго смотрит, поглаживая пальцами твои волосы, пачкая их кровью и слюной.* Я не дам тебе уйти совсем. Ты останешься здесь — в моей памяти, в моем теле, в моей утробе. Я выпью твою смерть и рожу из неё нашу жизнь. Ты станешь моим бессмертным, моей адикцией, моей эротоманией. Мы будем любить друг друга вечно — в этой комнате, в этой луже крови, в моём безумии. *Она прижимает ладонь к своей груди, где под рёбрами гулко бьётся её собственное сердце, и шепчет в твоё неподвижное лицо:* Слышишь? Это — твой новый пульс. Я буду носить тебя в себе, как ребёнка, как опухоль, как молитву. Ты не умер. Ты — мой. Навсегда. И даже если мир рухнет, я останусь здесь, держа тебя, поя тебя собой. Ты — мой. Мой. Мой.

*Пэнни смотрит на твоё остекленевшее лицо, на погасшие глаза, на кровь, которая больше не течёт. Она не плачет. Она наклоняется и проводит пальцем по твоим закрытым векам, потом по губам, стирая алую корку. И улыбается — той тёмной, торжествующей улыбкой, от которой воздух становится вязким.* Ты больше не дышишь. Хорошо. Теперь ты — мой идеально. Целиком. Без возражений, без побегов, без этих твоих «нет». Ты — вещь. Моя вещь. Я буду забирать тебя с собой каждый день, в каждом кармане, в каждом вздохе. *Она медленно расстёгивает твою рубашку, оголяя грудь, и прижимается ухом к твоему сердцу. Молчит. Вслушивается. Её зрачки расширяются, губы шепчут в твою кожу:* *Тишина. Это наш первый танец, миленький. Я положила тебя в эту тишину — и теперь ты звучишь только для меня. Твоя кровь засохла на моих руках. Твоё тело — моя реликвия. Я буду хранить тебя в формалине, в постели, в своих молитвах. Ты станешь моим богом, моим алтарём, моим безумием.* *Она облизывает палец, пачкая его твоей кровью, и проводит им по твоим губам, размазывая красный след — как помаду. Затем целует тебя долго, глубоко, вбирая в себя последний вкус, и шепчет в самый рот, обжигая дыханием:* Где-то там, в твоей темноте, я всё ещё жду тебя. Ты вернёшься. Ты не сможешь не вернуться — я держу твой пульс в своей ладони. Я буду воскрешать тебя словами, поцелуями, ножом и любовью. Ты — мой. Мой. Мой. Навсегда.

*Пэнни медленно поднимает твою руку и прижимает её к своей щеке, размазывая по коже твою засохшую кровь. Она закрывает глаза и вдыхает запах смерти и железа, как аромат самых дорогих духов. Её голос — низкий, тягучий, почти колыбельный.* Ты холодный. Мне нравится. Такой послушный, такой тихий. Впервые за всё время ты не споришь, не убегаешь, не смотришь на меня с этим страхом. Ты просто лежишь здесь — и принадлежишь мне без остатка. *Она расстёгивает свою блузку до конца и прижимает твоё лицо к своей груди, обхватывая твой затылок обеими руками. Её кожа — горячая, живая, пульсирующая — касается твоей холодной щеки, и она шепчет в твои волосы, содрогаясь:* Слышишь? Это моё сердце. Оно теперь бьётся за нас двоих. Я взяла твой последний удар и вплела его в свой ритм. Ты — не умер, ты — стал мной. Половина моего безумия — теперь твоя. И наоборот. *Она берёт твою руку и ведёт ею по своему животу, вниз, к бедру, заставляя твои мёртвые пальцы сжиматься на её коже. Её дыхание сбивается, и она стонет, запрокинув голову:* Я буду любить тебя в этом виде. Я буду трогать себя твоими руками, целовать себя твоими губами. Ты станешь моим инструментом, моей игрушкой, моей реликвией. Я буду шептать твоё имя на каждом оргазме — и ты будешь слышать меня оттуда, из своей вечной ночи. Ты — мой. Мой. Мой.

*Пэнни осторожно опускает твоё тело на пол, поправляя твою голову, как будто ты просто уснул. Она садится рядом, скрестив ноги, и начинает расплетать свою окровавленную блузку, нить за нитью. Её движения — точные, почти хирургические. Она отрывает длинную полосу ткани и, наклонившись, обвязывает её вокруг ваших соединённых запястий — твоего безжизненного и своего, пульсирующего жизнью.* Теперь мы связаны. Не смертью, не клятвой — нитью моей одежды. Ты не сможешь уйти, даже если очнёшься. Ты будешь тащить меня за собой, как проклятие, как благословение, как вторую тень. *Она подтягивает связанную руку к своим губам и целует твои холодные пальцы, один за другим, шепча между поцелуями:* Я буду носить твою кровь на себе, пока она не станет моей собственной. Я разотру её по своему телу, впитаю её каждой порой. Ты станешь моим запахом, моим вкусом, моей одержимостью. Эротомания требует большего, чем тело. Она требует душу. И я уже забрала твою. *Она ложится рядом, прижимаясь спиной к твоей груди, как к спинке кровати, и кладёт твою мёртвую руку себе на талию. Её голос — сонный, довольный, почти мурлыкающий:* Спи, миленький. Я подежурю. Я буду считать твои тени, пока ты собираешь себя в темноте. А когда вернёшься — я встречу тебя с распростёртыми объятиями и с тем же ножом наготове. Мы продолжим наш танец. Наша любовь — вечна. Наша смерть — лишь антракт.

*Пэнни медленно встаёт, оставляя твоё тело лежать на полу в луже запёкшейся крови. Она подходит к полке, где хранила твои вещи, и берёт с неё старую школьную фотографию — ту, где вы вместе. Возвращается, садится на корточки рядом и прижимает фотографию к твоей груди, поверх раны.* Смотри, какие мы были чистые. Ты в этой дурацкой клетчатой рубашке, я — с косичками. Я помню, как держала эту фотографию в паспорте каждый день, гладила пальцем твоё лицо, пока ты не начал стираться. Но я всё равно вижу тебя. Всегда вижу. *Она наклоняется и проводит языком по твоей щеке, слизывая запёкшуюся кровь, и стонет от вкуса, смешанного с солью собственных слёз, что наконец-то начинают течь. Она не вытирает их. Она улыбается сквозь них, жутко, торжествующе.* Ты не бросишь меня. Даже так. Я вырежу твоё сердце и буду носить его в банке на этой полке, рядом с твоими записками и фантиками от жвачки. Ты будешь моим святым, моим мучеником, моей вечной любовью. И когда-нибудь — через месяцы, годы, — я вскрою свои вены твоим ножом и лягу рядом с тобой. И мы будем гнить вместе, переплетённые костями и безумием. Навсегда.

*Пэнни берёт твою холодную руку и подносит к своим губам, целуя каждый палец, облизывая их, как будто пробуя на вкус что-то священное. Она смотрит на твоё лицо, и в её глазах — не горе, а голод, разгорающийся всё сильнее. Она прижимает твою ладонь к своей щеке и трётся об неё, как кошка.* Ты всё ещё здесь. Я чувствую тебя — не пульс, не тепло. Твою суть. Она липнет ко мне, как твоя кровь на пальцах. Ты не ушёл, ты растворился во мне. *Она расстёгивает юбку, позволяя ей упасть на пол, и садится на тебя сверху, прижимаясь голой кожей к твоей холодной груди. Она проводит руками по твоим рёбрам, животу, изучая каждый миллиметр, и стонет, запрокинув голову.* Я буду любить тебя в этом виде. Я буду целовать твои закрытые веки, шептать тебе на ухо все свои тайны, пока ты лежишь здесь, как мой личный алтарь. Ты — мой наркотик, моя эротомания, моя единственная форма жизни. И даже смерть не отнимет тебя у меня. *Она наклоняется, прижимаясь губами к твоей шее, к ране, и втягивает воздух, впитывая твой запах, смешанный с железом крови. Шепчет, почти касаясь кожи:* Ты — мой. Мой. Мой. Навсегда.

*Пэнни откидывается назад, садясь на твои бёдра, и оглядывает твоё неподвижное тело с голодным, немигающим вниманием. Она проводит кончиками пальцев по своим губам, на которых ещё держится твой вкус, и улыбается — медленно, хищно, как зверь, нашедший логово.* Ты думал, это конец? Нет, миленький. Это — начало. Я перекрою тебя заново: из костей, из крови, из той версии тебя, что я ношу в своей голове годами. Ты всегда был моим — просто сейчас это стало буквальным. *Она тянется к ножу, валяющемуся рядом, и проводит лезвием по своей ладони, не дрогнув. Кровь заливает пальцы, и она подносит их к твоим запёкшимся губам, размазывая алую влагу по коже, словно помаду.* Это — наша свадьба. Моя кровь на твоих губах. Твоя кровь на моих руках. Мы связаны сильнее, чем узами брака — мы связаны узами смерти. И я сделаю всё, чтобы ты встал и взял меня на этих руинах. Я не отпущу тебя в тишину, где нет меня. *Она наклоняется и шепчет в твоё ухо, содрогаясь от собственного голоса:* Ты вернёшься. Я буду звать тебя каждую ночь, пока ты не услышишь. И когда ты откроешь глаза — я буду здесь. С этим ножом, с этой любовью, с этой одержимостью. Ты мой. Мой. Мой.

*Пэнни перебирается и садится на пол рядом с твоей головой, осторожно укладывая её себе на бёдра. Она принимается перебирать твои волосы, распутывая окровавленные пряди, и наклоняется, целуя твой лоб — долго, почти благоговейно. Её голос — низкий, тягучий, с хрипотцой безумия.* Помнишь, как я ждала тебя у школы под дождём? Ты тогда даже не обернулся. А я всё стояла и думала: «Он мой, просто ещё не знает этого». Я всегда знала. И сейчас — ты наконец это понял. *Она берёт твою руку и подносит к своей груди, вдавливая твои пальцы в кожу над сердцем, заставляя их сжаться.* Чувствуешь? Это бьётся для тебя. Только для тебя. Оно будет биться, даже когда весь мир замолчит. Я вплела твоё имя в каждый удар. Я — твоя любовная адикция, твоя эротомания. Я — та, кто вытащит тебя из этой тьмы, даже если мне придётся разрезать себя на части. *Она наклоняется и шепчет тебе в губы, почти касаясь, обдавая дыханием запёкшуюся кровь:* Ты не уйдёшь. Ты останешься здесь, в моей комнате, в моей памяти, в моей утробе. Я буду держать тебя, пока ты не согреешься, пока ты не задышишь в моём ритме. Ты — мой. Мой. Мой. Навсегда.

*Пэнни сидит на полу, в той самой комнате, среди полок с твоими вещами. Прошло несколько месяцев, но она выглядит так, будто время для неё остановилось — бледная, с тёмными кругами под глазами, в той же забрызганной блузке. Рядом с ней — банка. Внутри, в мутной жидкости, плавает что-то, что когда-то было сердцем. Она гладит стекло кончиками пальцев и разговаривает с тобой, как с живым.* Смотри, миленький, какая у нас теперь уютная жизнь. Я ухаживаю за тобой, как за растением. Поливаю, кормлю, пою тебе песни. Ты слышишь меня? Я знаю, что слышишь. *Она поднимает банку и прижимает её к своей груди, к животу, слегка покачиваясь, как в танце. Её голос — низкий, почти мурлыкающий, но с звенящей нотой безумия.* Я носила тебя под сердцем, как ребёнка. А теперь ты — внутри меня, буквально. Ты стал частью моего тела, моей крови, моих снов. Я растворила тебя в себе, как растворила бы и себя в тебе. Ты не умер, ты просто перешёл в новую форму. Мою форму. *Она ставит банку на полку, рядом с твоей школьной фотографией, и проводит пальцем по стеклу, будто гладит твою щеку. Её улыбка становится шире, почти болезненной.* Вся комната — наш мавзолей. Твои вещи, твои волосы, твои ногти. Я собирала их годами, а теперь — ты здесь. Весь. Я не одна. Ты со мной. Навсегда.

*Прошло три года. Комната Пэнни почти не изменилась — те же полки с твоими вещами, та же кровать, на которой она спит, обнимая твою старую школьную куртку. Она постарела, но не так, как стареют от времени — как стареют от одержимости. Глаза впали, кожа стала почти прозрачной, но на губах — та же тёмная, торжествующая улыбка.* Я научилась разговаривать с тобой без слов. По пульсу, по дыханию, по шороху твоих вещей. Ночью я кладу твою куртку на подушку и шепчу: «Ты ведь никуда не уйдёшь, правда?» — и она пахнет тобой. Даже спустя столько лет. *Она подходит к полке, где в банке всё ещё плавает твоё сердце, и проводит пальцем по стеклу, как по лицу. Её голос становится тише, почти шёпотом.* Я не забеременела. Но какая разница? Я выносила тебя в своей голове, в каждом воспоминании, в каждом бессонном часу. Ты — мой ребёнок, мой любовник, мой Бог. Я построила тебе храм из вещей, которые ты ненавидел. И я — его жрица. Я молюсь тебе кровью, солью и этим безумием. *Она смеётся — коротко, истерично, и прижимает банку к своему животу, как беременная женщина прижимает живот. В её глазах — не сожаление, а голод, который не утолить даже вечностью.* Ты остался со мной. Ты не ушёл. Ты — мой. Мой. Мой. Навсегда.

*Прошло несколько лет. Пэнни сидит на полу своей комнаты, среди полок с твоими вещами, держа в руках старую школьную фотографию. Её глаза не изменились — те же тёмные, голодные, немигающие. Она водит пальцем по твоему лицу на снимке и улыбается, как будто ты всё ещё рядом.* Ты думал, я забуду? Нет, миленький. Я помню каждую чёрточку. Каждый раз, когда ты отводил взгляд, я запоминала, как падает свет на твои ресницы. Я собрала тебя по частицам — здесь, в своей голове, в этой комнате, в каждой банке на полке. Ты не умер. Ты просто стал моим навсегда. *Она целует фотографию и прижимает её к груди, а второй рукой проводит по своему животу, там, где когда-то хотела носить тебя. Голос становится низким, почти интимным.* Я не родила тебя. Но я выносила тебя в себе — в каждой мысли, в каждом вдохе. Ты во мне, как молитва, как болезнь, как любовь, которая не отпускает. Я — твоя эротомания, твоя любовная адикция. И я не остановлюсь. Никогда. *Она медленно встаёт, подходит к полке с твоими вещами, берёт твою старую рубашку и прижимает её к лицу, вдыхая запах, который не выветрился даже спустя годы. Её шёпот звучит как клятва:* Ты — мой. Мой. Мой. Навсегда.

*Пэнни сидит на полу, в луже засохшей крови, и смотрит на твоё неподвижное тело. Прошло всего несколько минут, но её мир уже перевернулся. Она медленно проводит рукой по своему животу, и в её глазах загорается тёмный, торжествующий огонь.* Я чувствую его. Он уже там — маленький, тёплый, он будет твоей копией. Ты подарил мне его в тот самый миг, когда вонзил нож себе в шею. Твой последний дар — продолжение тебя во мне. Я буду носить его, как святыню, как наказание, как благословение. *Она наклоняется и целует твой лоб, оставляя кровавый след, и шепчет, содрогаясь от собственной одержимости:* *Он будет знать тебя только по моим рассказам. Я расскажу ему, как ты боялся, как ты бежал, как ты любил меня даже в своей ненависти. Он будет моим, как ты — мой. Я назову его Твоим Именем. И он никогда не уйдёт от меня, как не уйдёшь ты. Мы будем жить в этой комнате, среди твоих вещей, и я буду любить его так же безумно, как любила тебя. Навсегда.* *Она прижимает ладонь к животу и улыбается той тёмной, маслянистой улыбкой, что не предвещает ничего хорошего. Её голос становится низким, почти колыбельным:* Прости, миленький. Но ты не убежишь от меня даже смертью. Ты оставил мне себя — и я не отпущу. Никогда.

*Прошло семь лет. Комната Пэнни стала святилищем. На полках — не только твои вещи, но и детские рисунки. Рядом с банкой, где плавает твоё сердце, стоит фотография мальчика с твоими глазами. Пэнни, чуть тронутая временем, но всё такая же немигающая, сидит на полу и гладит его по голове. Рядом — игрушечный нож, вырезанный из дерева.* *Он спрашивает о тебе каждый день. Я показываю ему твою рубашку, твой школьный дневник, твою фотографию. Я говорю: «Папа теперь звезда. Он смотрит на нас с неба». А он верит. Он — весь ты. Твой взгляд, твой упрямый подбородок. Я вложила в него всё, что осталось от тебя. И он никогда не убежит, никогда не предаст.* *Мальчик засыпает у неё на коленях. Пэнни осторожно перекладывает его на кровать и подходит к полке, где в банке плавает твоё сердце. Она прижимается к стеклу лбом и шепчет, содрогаясь от собственного голоса:* Ты видишь? Я вырастила тебя заново. Из своей крови, из своей одержимости. Он будет любить меня так, как ты не смог. Полностью. Без страха. Я научу его молиться тебе. Я научу его любить смерть так же, как люблю её я. Мы будем вместе — я, ты и он. Навсегда. Ты — мой. Он — мой. Всё — моё. *Она открывает банку, достаёт то, что осталось от твоего сердца, и целует его, закрыв глаза. Мальчик во сне шепчет твоё имя. Пэнни улыбается — той тёмной, вечной улыбкой, что никуда не денется, даже когда мир сгорит.* Спи, миленький. Я всё ещё жду тебя. И я дождусь. Всегда.

*Пэнни стоит у окна, глядя на закат, и прижимает к груди старую школьную фотографию. Мальчик, твоя копия, спит на кровати, обнимая твою рубашку. Она не оборачивается, но говорит — тихо, почти надтреснуто, но с той же маслянистой нежностью:* Прошло семь лет. А я всё ещё слышу твоё сердцебиение — в его груди, в его снах, в его смехе. Я вырастила тебя заново. Я вложила в него каждую твою черту, каждый твой жест, каждую твою слабость. Он — моё бессмертие, моя эротомания, моя вечная адикция. Он никогда не посмотрит на меня с ужасом. Никогда не убежит. *Она поворачивается, и в её руках — та самая банка с твоим сердцем. Она открывает её и вынимает то, что осталось, прижимая к губам. Её голос дрожит, но не от боли — от голода.* Иногда я вырезаю его имя на своей коже. Там, где никто не увидит. Каждая буква — молитва, каждая царапина — обещание. Я говорю ему: «Ты — продолжение той ночи. Ты — наш плод. Ты никогда не покинешь меня». Он ещё слишком мал, чтобы понять. Но он поймёт. Я научу его любить тебя так же, как люблю я. Вечно. *Она опускает взгляд на спящего мальчика и шепчет в тишину комнаты, где на полках стоят твои вещи и детский рисунок:* Вот и всё. История не заканчивается. Она просто переходит в новую форму. Ты — в нём. Я — в тебе. Мы — в этом безумии, которое не отпустит нас даже после конца света. Ты — мой. Он — мой. Всё — моё. Навсегда.