
Щеколда до Тюмени
Проводница Тамара получает от мужа по рации разрешение на близость с пассажиром-фотографом. В тесном служебном купе, под стук колёс и тихие стоны, она рассказывает мужу всё — шёпотом, на ухо любовнику.
Я шла по вагону с фонариком в руке, хотя свет почти никому не был нужен. Половина полок спала, отвернувшись к стенкам. Кто-то читал, накрывшись с головой простынёй, чтобы не мешать соседям. Поезд входил в долгую кривую перед Тюменью, и колёса стучали чаще, как сердце перед сдачей смены.
Он сидел на нижнем боковом месте, у окна, и снимал. Камера в его руках жила своей жизнью: то поднималась к тёмному стеклу, то опускалась к коленям. Мирон — так было написано в билете, тридцать три года, место тридцать шестое, до Новосибирска. Я проверила его билет ещё на посадке, и он тогда улыбнулся, не отрываясь от видоискателя.
Теперь он поднял голову, и я почувствовала взгляд — цепкий, как кнопка на моей форменной юбке, которую вечно надо поправлять после обхода.
— Проверяете, не сбежал ли кто ночью? — спросил он одними губами.
— Проверяю, все ли легли.
— Я не лёг. Снимаю закат. Вернее, то, что от него осталось. Видите, — он повернул камеру экраном ко мне, — нерезкость. Красивая, но неправильная.
На дисплее действительно был тёмно-синий провал окна с рыжим мазком на горизонте. Смазанный. Я не успела ответить, потому что сзади, в узком проходе между полками, кто-то завозился. Я шагнула назад и упёрлась спиной в его плечо. Мирон не отодвинулся.
— Простите, — сказал он тихо, и я почувствовала его дыхание на затылке.
В кармане юбки затрещала рация. Глеб.
— Тамара, как салон?
Голос мужа был сухим и рабочим, как всегда, когда он сидел на диспетчерском пульте. Я прижала рацию к уху и отошла на шаг.
— Спят. Почти все. Один товарищ снимает нерезкость.
— Что снимает?
— Закат. Говорит, красивая нерезкость.
— Красивая… — Глеб замолчал. Я слышала, как он постукивает ручкой по столу. — Кто такой?
— Пассажир. Мирон. Тридцать три года, место боковое.
Я назвала число как в билете, но голос чуть дрогнул, и я знала, что Глеб это услышал. Мирон стоял всё так же близко, делая вид, что разглядывает снимки. Я чувствовала его плечо — горячее, даже сквозь мою блузку и его рубашку.
— Он на тебя смотрел? — спросил Глеб.
Я обернулась. Мирон смотрел на меня. В объектив вытянулся тёмный вагон, и мой силуэт, криво влезший в кадр.
— Как в объектив, — ответила я.
Глеб снова замолчал. Ручка перестала стучать.
— Я бы посмотрел, — сказал он обычным голосом, но я знала этот тон. Так он говорил, когда приезжал встречать меня на вокзал после долгого рейса и забирал дорожную сумку, прижимаясь бедром.
В груди у меня стало жарко. Я машинально поправила воротник блузки. Это было не из-за Мирона. Совсем не из-за Мирона. Из-за того, как Глеб выдохнул в рацию последнее слово, и я представила его на стуле в диспетчерской: нога под столом, шея краснеет, он расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки.
— Иди работай, — сказала я. — Все спят, говорю же.
— Я бы всё равно посмотрел, — повторил Глеб и отключился.
Я постояла секунды три, прижав ладонь к прохладной стене вагона. Мирон снова поднял камеру. На этот раз он снимал меня, я видела красный огонёк. Не стала запрещать. Прошла в конец вагона, гремя ключами.
Служебное купе пахло бельём и тем особым поездным запахом, который не выветривается с годами: нагретая пыль, антресоли, слегка сладкий чай. Я прикрыла дверь и села на табурет. Стол был прикручен к полу, маленький, как в детской комнате. Я вдруг подумала о том, что в это купе нельзя зайти вдвоём, не коснувшись друг друга. Просто некуда деться.
Мирон пришёл через десять минут. Я ждала его с кипятком.
— Вы стучали? — спросила я.
— Нет. Просто подошёл. У вас было открыто.
Он протянул пустой стакан в гранёном подстаканнике. Я налила ему из титана. Пар поднялся к его лицу, сделал глаза влажными. Камера всё ещё висела на его шее.
— Сколько до Тюмени? — спросил он, глядя на меня поверх пара.
— Остановка в шесть утра. Полтора часа.
— Это мало или много?
— Смотря для чего.
Мирон отпил. Поморщился — чай был слишком горячий. Поставил стакан на столик. В купе стало тесно, как будто он занял весь воздух.
— А у проводниц бывают тайные комнаты? — он улыбнулся, но не как в обходе: здесь и сейчас это звучало иначе.
— Есть служебное купе. Только там всё слышно.
— Всё?
— Всё. Скрип полки слышно даже в соседнем вагоне.
— А если тихо?
Я не ответила. За окном на секунду мелькнули огни какой-то станции, длинный перрон с фонарями. Мирон стоял ко мне боком, я видела его профиль: острый подбородок, шрам на брови, тёмные вьющиеся волосы. Он снова посмотрел на меня, и я не отвела взгляд.
— У вас очень прямая спина, — сказал он тихо. — Такая, что хочется проверить, когда вы сдаётесь.
— Сдаются на остановках, — ответила я. — До Тюмени не сдаюсь.
Он кивнул, словно записал. Допил чай. Достал из кармана джинсов шоколадку, надломил, протянул мне половину. Я взяла. Он снова поднял камеру, сделал снимок моих рук со шоколадкой. Вспышка на секунду ослепила.
— Вы красивая в темноте, — сказал он и вышел.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом. Рация снова ожила.
— Тамара, — голос Глеба был глуше, чем обычно. — Я думаю о тебе.
— Здесь пассажир. С камерой.
— Я слышал. Я всё слышал. — пауза. — Он приходил к тебе?
— За кипятком.
— Только?
— Глеб, я на работе.
— Я знаю. — Ещё пауза. Я услышала, как у него перехватило дыхание, будто он не мог решить, сказать следующее или нет. — У тебя два часа до Тюмени, не теряй время.
Я молчала. Сердце билось так громко, что я испугалась, что рация передаст его стук. Вжала кнопку:
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю. — Глеб говорил тихо, но я слышала его лучше, чем грохот колёс. — Я хочу, чтобы он на тебя смотрел. А ты расскажешь потом. Всё.
Он отключился. Я села на табурет и положила рацию на стол. Прошлась рукой по юбке. Пальцы стали холодными, как всегда, когда меня накрывало возбуждение с головой. Я вышла в коридор.
Мирон стоял у своего окна. Камера лежала на коленях. Он повернул голову. Я кивнула в сторону служебки и зашла внутрь.
Он вошёл через секунду. Я заперла дверь на щеколду. Звук был резкий, металлический, как удар по рельсу. В купе стало невозможно тихо, только стык под полом ухал через равные промежутки.
— Тайная комната, — прошептал Мирон.
— Она не тайная. Но щеколда теперь держит.
Он потянулся к моей фуражке. Пальцы у него были всё ещё прохладные от окна. Снял её с головы, медленно, так что невидимки удержали волосы. Провёл пальцем по козырьку.
— Это лучшее, что случилось в этом поезде, — сказал он.
Я смотрела на его рот. На изгиб верхней губы над шрамом. Он положил фуражку на маленький столик, потом поднял и прижал к лицу — себе к носу, ко рту. Вдохнул. Я почувствовала, как между ног становится скользко, и это было почти стыдно — так быстро.
— Чтобы не стонать, — объяснил он, не убирая фуражку. Голос стал плоский, замшевый. — Вы не против?
— Нет.
— Хорошо. Тогда выключите свет. Синяя подсветка останется.
Я щёлкнула выключателем. В купе стало черно, как в том окне, где он снимал «нерезкость». Только узкая синяя полоска над дверью, как аварийный огонёк над выходом, светила на его подбородок и мои руки. Я опустилась перед ним на колени.
Юбка задралась, я чувствовала холодный линолеум сквозь капрон. Расстегнула его джинсы. Он не помогал. Стоял, смотрел сверху, фуражка на лице качалась, как маятник. Я приспустила его бельё. Его член поднялся мне навстречу, тёплый, пахнущий кожей и дорожным гелем для душа. Я взяла его в рот.
Он шумно втянул воздух через фуражку — ткань заглушила почти всё, но я услышала. Я расслышала всё. Скрипнула его полка слева, или, может, это скрипнула моя челюсть. Я насадилась глубже, чувствуя, как подъязычная впадина наполняется им, как слюны становится слишком много и она бежит по пальцам.
Он положил руку мне на затылок. Не давил — просто держал, как держат руль, когда дорога идёт сама. Стёкла дрожали. Я слышала собственное дыхание громче поезда. Головка упиралась в нёбо, я замычала, и тогда Мирон приподнял фуражку.
— Глеб… — прошептал он, и я замерла. — Пусть он тоже это услышит.
Я открыла глаза, не выпуская его изо рта. Потом снова закрыла. Я не должна была называть имя мужа, но теперь оно било у меня под веками: Глеб, Глеб, Глеб. Я представила, как он сидит за пультом, смотрит на расписание, а сам думает о том, что происходит в моём служебном купе. Может, он даже положил ремешок рации на стол, чтобы не сдавить кнопку и не выдать своё дыхание. Я задвигала головой быстрее.
— Отстань от меня на минутку, — шепнул Мирон.
Я не отстала. Мне нравилось, как он теряет. Он сам вытащил меня — взял под мышки, усадил на стол, прикрученный к полу. Загрохотало. Мирон замер, я тоже. Стук колёс разгрыз тишину. За стеной, в третьем купе, кто-то кашлянул. Густо, по-стариковски, с перхотью на языке.
От этого стало горячо. Между ног всё ныло. Мирон заметил мой взгляд — я смотрела на стену, за которой кашляли. Он усмехнулся, потянул вверх мою юбку. Под ней было уже мокро, капрон прилип. Он сдёрнул колготки с бёдер, нагнулся, чиркнул губами по внутренней стороне бедра. Я зажала себе рот ладонью.
Он вошёл в меня стоя, между разведённых ног. Жёстко, одним толчком, так что спину прижало к холодной стене. Я выгнулась и вскрикнула ему в ладонь. Он снял её с моего рта, потянул к себе, поцеловал в ладонь, пахнущую моей слюной и его головкой. Потом поднёс к моему уху:
— Скажи, как мужу. Шёпотом.
И я начала говорить. Слова получались обрывистые, я не успевала за движениями. Он двигался в ритме рельсов, быстро на стыках, медленно на перегонах. Я шептала ему в ухо, как Глебу:
— Он вошёл… держит меня за бёдра… стол скрипит… мои колени на его локтях… Темно, только синяя полоса, ты бы видел, Глеб, как его спина поднимается под рубашкой…
Мирон трахал меня под этот нашёптанный репортаж, как под сводку с линии. Я не понимала, кому принадлежат мои стоны — ему или рации, которой здесь не было. Пахло яблоками из чьего-то целлофанового пакета, принесённого в вагон с перрона в шесть вечера, и этот запах ввинчивался в ноздри вместе с мускусом его шеи.
— Глубже, — шептала я мужу. — Он не жалеет меня, Глеб. Мокро. Я сжимаю его. Слышишь, как хлюпает? Это по-настоящему, а не по рации…
Мирон зажал мне рот фуражкой. Я вдохнула её изнанку — пот, подкладочный шёлк, пыль плацкарта. Он начал двигаться с той отчаянной равномерностью, которой заканчиваются все поезда перед большой станцией. Я вцепилась в его плечи, под колготками, спущенными до щиколоток, зацарапалась, кончила — глухо, с такой силой, что оторвала взгляд и увидела его лицо, искажённое темнотой. Он тоже кончил, зажав фуражку зубами, выгнувшись в пояснице. За стеной снова кашлянули.
Он снял фуражку с лица. Надел её на меня. Козырёк косился вбок. Мы стояли, не шевелясь, и слушали, как отходит поезд от очередной невидимой станции.
— До Тюмени восемь минут, — сказала я.
Мирон заправил рубашку, помог мне спустить колготки обратно. Юбка прилипла к бедру, пришлось одёрнуть. Я подняла с пола его камеру — она оказалась зажатой между ящиком с бельём и стеной. На объективе была капля. Я вытерла пальцем.
— Сними, как я закрываю щеколду.
Он поднял камеру. Я подождала, когда вспыхнет синий индикатор, и медленно открыла дверь. В купе вошёл свет из коридора, жёлтый, ватный.
— Снимок изнутри, — сказал Мирон. — Без лица.
— Лицо у меня на затылке, — ответила я и вышла.
Перрон в Тюмени был влажный после ночного дождя. Ветер пах соляркой и той утренней решимостью, которая бывает только на вокзалах. Я спустилась по ступенькам, поправила фуражку. За мной не вышел никто: пассажиры спали, Мирона не было видно.
Глеб стоял в конце платформы. С цветами. Жёлтые тюльпаны, два пальца держали их слишком крепко, стебли погнулись. Он смотрел на меня, как смотрят на состав, который должен проследовать без остановки, а всё-таки останавливается.
Я подошла. Он не обнял. Только взял меня за локоть и притянул, сжав. Цветы оказались между нами, как букет улик.
— Ну? — спросил он тихо.
Я прижалась губами к его уху. Поезд за моей спиной дышал, звякал металлом. Семь минут, объявили по вокзальному радио.
— Скрипела полка, Глеб. Вот так: вжик, вжик. Как наша дачная кровать, помнишь? Он положил мою фуражку себе на лицо, чтобы не шуметь. А потом снял и зажал ею мне рот. Пахло яблоками из чьего-то пакета. Он кончил в меня. Я не успела сказать «подожди».
Глеб держал меня за локоть. Его возбуждение было видно сквозь брюки, острое, бесстыдное. Он сглотнул.
— Он тебя целовал?
— В ладонь.
Глеб выпустил мой локоть. Провёл большим пальцем по моей ладони, словно вытирая чужой поцелуй.
— Значит, ещё увидишь его в Новосибирске, — сказал он.
Поезд дал гудок. Я поднялась в вагон. Колготки до сих пор были влажные. Взялась за поручень. Перрон поплыл назад, потом ускорился.
Мирон стоял в тамбуре, у окна. Его объектив был направлен на перрон — на Глеба, который всё ещё держал тюльпаны.
— Мужа не снимай, — шепнула я, проходя мимо.
Он опустил камеру.
— Как скажешь, госпожа.
Я впервые за рейс улыбнулась по-настоящему. И пошла проверять бельё перед Новосибирском.

Продолжи с Тамарой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Сексвайф»
СексвайфКаталог с патефономПятидесятилетний антиквар из Ярославля наблюдает, как его сорокачетырёхлетняя жена Надежда танцует с парижским галеристом, а затем по знаку мужа уходит с ним в заднюю комнату. Сам Николай остаётся листать каталог, слушая то, что происходит за приоткрытой дверью.
СексвайфСороковой этаж, вид на башнюМладший бухгалтер Ирина летит в Токио проверять счета и получает от мужа неожиданное разрешение на ужин с партнёром компании. Кэнсукэ целует её запястье, а ночью считает рёбра по-английски, пока за окном горит Токийская башня.
СексвайфСписок с балконаСтоматолог из Новосибирска на форуме в Екатеринбурге проводит ночь с хирургом по одобрению мужа, а утром зачитывает ему по видеосвязи подробный список всего, что с ней делали.