
Вкус чужого терруара
Владелец ресторана Марк сам отправляет жену Веру на дегустацию с молодым сомелье, а после тайно наблюдает за ними через камеру винного погреба. Когда Вера возвращается с бокалом и одной фразой, их привычная игра перестаёт быть только игрой.
Последние гости ушли в начале двенадцатого, и я наконец позволил себе перестать изображать радушного хозяина. Встал за дальним концом барной стойки, туда, где свет от лампы с мягким абажуром не доставал до лица, и посмотрел в зал. Вера, тридцатичетырёхлетняя женщина с тёмными волосами, собранными в узел, сидела за восьмым столиком, тем самым, что я всегда бронировал для особых случаев — круглая столешница, два кресла, свеча в тяжёлом стакане. Напротив неё — Артём, двадцатидевятилетний сомелье в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и чёрном фартуке, который я лично утверждал как часть униформы.
Он склонился к ней через стол, держа бокал за ножку под углом, и что-то говорил — не слышно отсюда, но видно, как шевелятся губы. Шенен блан. Шардоне. Я сам заказал ему провести для неё эту дегустацию, поставил задачу: разобрать слепой сет, пусть попробует угадать. Она смеялась так, как не смеялась со мной месяц. Не от того, что я был скучен. Скорее, от новизны. Молодой мужчина, который смотрит на неё без усталости, с азартом, с этим профессиональным голодом, который не спутаешь с романтическим, но и не отделить от него.
Его пальцы легли на её запястье, чуть выше браслета из белого золота, который я дарил ей на десятую годовщину. Одно касание, мимолётное — он показывал, как вращать бокал. Рука Веры не дрогнула. Она не отдёрнулась. Посмотрела на его пальцы, потом перевела взгляд на меня через зал. Она знала, что я наблюдаю. Знала, зачем я стою здесь, а не сижу в кабинете.
Диалог шёл через всю её жизнь с тех пор, как я придумал это. Два месяца уговоров? Нет, скорее — два месяца медленного, терпеливого разговора. Она отказывалась смеясь, потом — с любопытством. Потом сказала: «Если это то, чего ты на самом деле хочешь, — не оставляй мне выхода». Это была шутка с горьким привкусом. Но сегодня она надела то самое платье цвета бутылочного стекла, которое я когда-то назвал «платьем для развода». И улыбалась Артёму губами влажными от вина.
Артём откупорил вторую бутылку. Пробка вышла с тихим хлопком, который долетел до моей стойки. Вера поднесла бокал к носу, вдохнула. Потом он сказал, и по движению губ я разобрал:
— Подержите на языке, Вера, не глотайте сразу.
Меня свело живот. Не от ревности — я это знал точно, потому что сам попросил его устроить этот вечер. Свело от предвкушения, густого, почти тошнотворного, как первая ласточка мартини натощак. Я сжал стакан с содовой так, что грани впечатались в ладонь. Наблюдал, как она набирает вино в рот, как чуть прикрывает глаза, как медленно, невыносимо медленно глотает. Кадык Артёма дёрнулся. Он смотрел на её шею, будто мог видеть, как жидкость проходит вниз.
В половине первого я поднялся из-за стойки и громко объявил, что иду в кабинет — посчитать инкассацию. Вера оглянулась и улыбнулась уголком рта.
— Не засиживайся, я скоро поднимусь.
Я шёл по лестнице, слышал их приглушённые голоса снизу — не разобрать слов, но слышно, что она смеётся, а он молчит и, кажется, улыбается. Дверь кабинета я закрыл на ключ. Подошёл к столу, к монитору. Система видеонаблюдения стоит у меня уже три года, все камеры пишут круглосуточно. Винный погреб — четвёртый экран слева.
Включил.
Погреб занимает подвальное пространство, как раз под кухней, двенадцать стеллажей красного дерева, приглушённый тёплый свет, температура плюс четырнадцать. Наверное, ей прохладно внизу. На экране — Вера стоит у стеллажа с бургундским, спиной к полкам. Артём вплотную к ней, его ладонь у неё на талии, вторая — на бутылке, которую он так и не поставил на место. Стоит к камере полубоком. Я вижу их обоих в кадре целиком.
Я сел в кресло. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Руки положил на подлокотники.
Вера сняла с него фартук. Медленно, через голову, потому что он выше. Артём не помогал ей — смотрел, как она это делает, со странным выражением, какого я у него не видел на дегустациях: почти злое, сосредоточенное. Она бросила фартук на ящик, и он тут же поднял подол её платья. Я видел её бёдра в тонком светлом подкладе, видел, как ткань сминается в его кулаке. Вера положила руки ему на плечи, а он приподнял её — легко, как ящик с вином, дал обхватить себя ногами. Прижал к стеллажу. Бутылки за её спиной качнулись, звякнуло стекло. Одна поехала, и я машинально сделал движение вперёд — но она не упала: Артём придержал её одной рукой, не выпуская Веру.
Он двигался быстро. Жёстко. Без той осторожности, с какой всегда двигался я. Вера откинула голову — узел волос рассыпался и тёмным каскадом лёг на плечи. Она дышала ртом, это было видно. Один раз вскинула ладонь и ударила его по спине, не в ритме его движения, а отдельно, глухо.
Не остановка. Подстёгивание.
Артём не сбился. Сказал ей что-то — камера без звука, я не узнал слов. Но Вера рассмеялась, и смех этот был виден в том, как дёрнулся её живот.
Я следил, как он опускает её на дощатый ящик для винтажа, как снимает с неё бельё. Она сама подняла бёдра, дала стянуть. Потом потянулась к его ремню. Пальцы работали быстро, уверенно, без боязни. Ему не пришлось командовать. Она командовала сама — губами, бровями, поворотом подбородка. Я видел, как она указывает ему вниз, на пол, и он опускается перед ней на колени. Это выглядело не как поражение, а как награда.
Руки мои лежали на подлокотниках. Я не прикасался к себе. В этом был весь смысл — не прикасаться. Терпеть. Копить.
Их движения были грубоватыми, поспешными. Иногда мне казалось, что Вера вот-вот повернётся к камере — она знала, где камера, я показывал ей план этажа, мы мерили углы обзора, когда обсуждали, как это будет. Но она ни разу не посмотрела в объектив. Я понимал её без слов: игра чище, когда никто не подыгрывает.
Артём приподнял её над ящиком, поставил на ноги. Стянул рубашку — белую, уже мятую. Вера провела ладонью по его груди, что-то сказала, глядя ему в лицо. Он улыбнулся. Потом наклонился и поднял с пола её бельё. Протянул ей. Она покачала головой. Он пожал плечами и положил его в свой фартук, как трофей.
Минут через десять они поправили одежду. Артём взял с полки блокнот-дегустатор, написал что-то, вырвал страницу. Отдал ей. Вера, улыбаясь, положила бумажку в крошечный карман на боку платья, куда обычно кладут блеск для губ. Потом забрала у него бокал, что стоял на винной бочке, и направилась к двери.
Я выключил монитор. Отошёл к окну. Город за стеклом мок от мелкого дождя. Сердце у меня не колотилось — оно стучало ровно, низко, как метроном, отсчитывающий что-то необратимое.
Она вошла без стука. Платье одёрнуто, но слегка помято на левом бедре. Волосы собраны обратно в узел, чуть небрежно — выбилась прядь у виска, прилипла к влажной коже. В руке бокал. Тёмно-соломенный шенен блан. Она пересекла кабинет, цокая каблуками по паркету, и села на край стола, прямо напротив меня. Нога закинута на ногу. В лице — румянец, не винный, другой.
Она смотрела мне в глаза секунд пять, не говоря. Потом отпила из бокала, облизнула нижнюю губу и сказала:
— Он оказался грубее, чем ты, и мне понравилось.
Я молчал. В ушах шумело. Пальцы сцепил за спиной, чтобы не коснуться её.
— Что именно? — спросил я наконец.
— Всё, — она пожала плечом. — Запах. Как тащил меня вверх. Как не спрашивал, удобно ли мне. Я люблю, когда ты спрашиваешь. Но иногда лучше, когда не спрашивают. — Вера снова отпила. — Знаешь, он пишет мне записки. Дегустационные. Там было написано: «Медовый аромат, высокая кислотность. Пить сейчас». Я про вкус, если что. — Она рассмеялась, коротко, с придыханием. — Или не про вкус.
Я подошёл к столу. Остановился близко, между её колен, не касаясь. Забрал у неё бокал, сделал глоток. На языке — переспелое яблоко, мёд, лёгкая пикантная горечь. Смотрел, как тень от её ресниц дрожит на щеках при каждом выдохе.
— Ты понимаешь, что я теперь не смогу смотреть на этот погреб, как раньше, — сказал я.
— А ты разве хотел бы смотреть, как раньше.
Вопрос был без вопроса. Она смотрела снизу вверх, но не как подчинённая. Как королева, которая позволяет вассалу приблизиться. Я наклонился, упёрся лбом в её лоб. Её дыхание пахло вином и чужим мужчиной. Мой живот снова свело, и теперь это было почти больно — от невозможности раствориться в этом запахе окончательно.
— Что он сделал в конце? — спросил я тихо.
— Записал мне свои впечатления. И сказал, что давно мечтал попробовать женатый винтаж. Так и выразился: «женатый». — Она мягко рассмеялась. — Я не поправила его.
Я усмехнулся. Отставил бокал на край стола.
— Тогда повторим. В пятницу. Только теперь с голосом.
Вера спрыгнула со стола. Поправила бретельку платья, глянула на монитор. Потом наклонилась к моему уху и прошептала:
— А если я попрошу у Артёма ещё и рислинг на десерт — ты будешь слушать или смотреть?
Не дожидаясь ответа, она вышла. Дверь закрылась мягко, с деликатным щелчком. Я постоял, глядя на тёмный экран. Внизу, в глубине здания, хлопнула дверь винного погреба. Потом — тишина, и только дождь по стеклу.
Я взял бокал. Сделал ещё глоток. В кабинете остался только шенен блан. Но на языке почему-то был вкус красного бургундского, тёплого, как её щека у самого моего уха.

Продолжи с Верой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Сексвайф»
СексвайфКаталог с патефономПятидесятилетний антиквар из Ярославля наблюдает, как его сорокачетырёхлетняя жена Надежда танцует с парижским галеристом, а затем по знаку мужа уходит с ним в заднюю комнату. Сам Николай остаётся листать каталог, слушая то, что происходит за приоткрытой дверью.
СексвайфСороковой этаж, вид на башнюМладший бухгалтер Ирина летит в Токио проверять счета и получает от мужа неожиданное разрешение на ужин с партнёром компании. Кэнсукэ целует её запястье, а ночью считает рёбра по-английски, пока за окном горит Токийская башня.
СексвайфСписок с балконаСтоматолог из Новосибирска на форуме в Екатеринбурге проводит ночь с хирургом по одобрению мужа, а утром зачитывает ему по видеосвязи подробный список всего, что с ней делали.