
Орхидеи по средам
Сорокасемилетняя Зоя, владелица цветочной лавки, по совету мужа приглашает на кофе молодого курьера Давида. Муж сам закрывает лавку на обед, оставляя жену наедине с Давидом среди ведер с розами.
Я раскладывала орхидеи на витрине, когда Сергей поставил передо мной картонный стаканчик с кофе. Утро в лавке пахло мокрым целлофаном, срезанными стеблями и холодным морем, которое ветер тащил с набережной. Фаленопсисы капризничали: у одного лепесток подсох, у другого кривился цветонос. Я поправила горшок и взглянула в окно.
— Опять высматриваешь своего курьера, — сказал Сергей.
— Я не высматриваю.
— Зоя, я тебя знаю тридцать лет. Ты улыбаешься, как девчонка, когда этот парень паркует свой фургон у тротуара.
Я отвернулась к холодильнику. Мне сорок семь, и я действительно улыбалась — глупо, смущённо, пряча лицо за листьями монстеры. Давид приезжал каждую среду и пятницу, заносил коробки с орхидеями, голландскими розами, эвкалиптом. Он был высокий, с тёмными кудрями, выбивавшимися из-под вязаной шапки, и руками, на которых вены проступали, как корни под тонкой корой. В прошлую пятницу он поправил коробку у меня над головой, и от его рукава пахло уличным холодом и немного потом. Я покраснела тогда — не помню, чтобы краснела в последние лет десять.
— Ты слишком давно не улыбалась, — Сергей обнял меня сзади, положил подбородок на макушку. — Пригласи этого парня на кофе.
Я замерла.
— Серёж, мне сорок семь.
— И что?
— Ему двадцать восемь. Я буду выглядеть смешной. Вот это всё, — я махнула рукой, задев связку сушёной лаванды, — лавка, фартук, мои руки в земле. А он привезёт коробку, увидит меня и вежливо откажется.
— Ты не выглядишь смешной. Ты выглядишь как женщина, которая слишком долго не позволяла себе хотеть.
Я хотела ответить, но у двери звякнул колокольчик. Давид вошёл с тремя картонными коробками, придерживая их подбородком.
— Доброе утро, Зоя Анатольевна. Куда ставить?
— В подсобку, Давид. И я же просила — просто Зоя.
Он улыбнулся, и у него около левого глаза собралась тонкая сеточка — рано для двадцати восьми, но ему шло. Я смотрела, как он опускает коробки на пол, как футболка натягивается на спине между лопаток. Пахло от него сегодня сильнее: утро было холодное, и он, видимо, бежал от фургона.
— У вас сегодня розы пахнут сильнее, чем обычно, — сказал он, выпрямляясь.
Я опустила взгляд. Верхняя пуговица на моей блузке расстегнулась — сама, когда я тянулась за секатором. Давид смотрел на ямку между ключицами. Не на грудь, а именно туда — на тонкую полоску кружева.
— Это она волнуется, — раздался голос Сергея из подсобки.
Я могла бы убить его. Давид перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло не удивление даже, а какое-то тёплое любопытство. Я схватила ножницы и принялась подрезать стебли, хотя они были уже подрезаны.
Сергей вышел с накладной в руках.
— Так, я ухожу. Закрою лавку на обед.
— Что?
— Обед, Зоя. Два часа. Пойду гулять по набережной.
Он накинул куртку, взял с прилавка перчатки. Давид стоял у двери с пустыми коробками и делал вид, что не слушает.
— Серёж, подожди. Мы не закрываемся в обед. И это не смешно.
— Я не шучу, — он поцеловал меня в висок, и его губы были холодными от уличного воздуха. — Если что — я гуляю два часа.
Дверь закрылась. Колокольчик звякнул и затих. Я осталась стоять с ножницами в руке, глядя, как Сергей уходит по тротуару мимо фонарей и пустых скамеек. Он не обернулся.
В лавке стало тихо. Давид кашлянул.
— Мне, наверное, пора.
— Да, — сказала я. — Да, конечно.
Он вышел. Я крутила в пальцах его визитку — он оставил её на прилавке неделю назад, «на случай, если понадобится срочная доставка». Бумага была плотная, с тиснением, уголок загнулся оттого, что я слишком часто её трогала.
Я прошлась по лавке. Поправила ведро с белыми розами, перевернула табличку на двери. «Открыто» — на «Перерыв». В шестьдесят восьмом году эта лавка была колбасной, а теперь в ней пахло только цветами и немного моим кофе.
Через десять минут в дверь постучали. Давид стоял на пороге, и из-под его шапки выбилась мокрая прядка — начинался дождь.
— Забыл накладную.
Я открыла дверь.
— Заходи.
Он переступил порог, и я задвинула щеколду. Щёлкнуло громко, как выключатель.
— У нас обед, — сказала я, не узнавая собственный голос.
Давид остановился. Он был выше меня на голову, и я видела, как поднимается и опускается его грудь. Между нами стояло ведро с белыми розами, мокрые стебли блестели. Я не двигалась. Он сделал шаг, второй, обошёл ведро.
— Зоя, — сказал он.
И поцеловал меня. Не осторожно, не спрашивая — просто наклонился и прижался губами к моим губам. Его руки сняли резинку с моих волос, и они рассыпались по плечам. Я слышала, как гудят холодильники, как капли стучат по витрине, и как шумит моя кровь.
Он оторвался первым. У него были красные, тёплые губы.
— У вас обед, — повторил он, улыбаясь.
— У нас.
Я взяла его за руку и повела к прилавку. Он шёл, не отставая, но и не наступая. У прилавка я остановилась и повернулась к нему.
— Давид, мне сорок семь. У меня календарь с поливом и муж, который сам отправил меня на обед.
Он поднял руку и провёл пальцем по моей шее — от подбородка вниз, к расстёгнутой пуговице.
— Мне двадцать восемь. И я не видел красивее шеи в этом городе.
Его палец скользнул ниже, по кружевному топу, который я носила под блузкой «под джинсы», как я сама себе говорила. Грудь отозвалась, соски затвердели так быстро, что я почувствовала лёгкую боль.
— Пойдём, — сказала я.
Он не спросил куда. Я потянула его за рукав футболки, и он пошёл за мной, как ходят люди, которые знают, чего хотят. В подсобке пахло флористической губкой, прелыми листьями и тем особым запахом холодного камня. Я не стала включать верхний свет — осталась лампа над верстаком, жёлтая, как мёд.
Давид встал передо мной.
— Я хочу расстегнуть твою рубашку.
— Расстёгивай.
Он начал с нижней пуговицы. Медленно, поддевая её большим пальцем. Я стояла, опустив руки, и смотрела, как его руки работают. Он был аккуратен, но пальцы лёгко подрагивали. Когда он дошёл до середины, я улыбнулась.
— Что?
— Ты считаешь пуговицы, — сказала я.
Он засмеялся — тихо, коротко, выдохнул мне в волосы.
— Четыре. Осталось ещё три.
Он расстегнул все, развёл полы блузки в стороны. Под ней был топ — чёрный, с мелким кружевом. У меня сорок семь, и грудь уже не лежала высоко, как в тридцать, но под его взглядом я почувствовала её тяжёлой, полной, живой. Он сдвинул лямки топа с плеч, спустил его вниз, и я осталась перед ним по пояс голая.
— Господи, Зоя.
Он поцеловал меня в ямку между ключиц — туда, куда смотрел утром. Потом ниже, в ложбинку между грудей, потом взял правую грудь ладонью и провёл языком по соску. Я впервые за годы засмеялась и застонала одновременно — это вырвалось как-то странно, будто из самой глубины живота. Он поднял глаза.
— Хорошо?
— Да. Только медленнее.
Он снова взял сосок в рот — влажно, медленно, посасывая, и второй сжал пальцами. Я запустила руку ему в волосы и прижала его голову к груди. Целлофан хрустел под моими ногами, где-то на стеллаже капала вода.
Он встал на колени. Целовал мой живот — складки, старый шрам от операции, тёплую кожу. Расстегнул пуговицу на джинсах, потянул молнию вниз. Я приподнялась на носках, помогая.
— Сними их, — сказала я.
Он стянул джинсы вместе с бельём. Я переступила через них, оставшись босиком на каменном полу. Подсобка была крошечной: верстак, два стеллажа, ведро с отходами. Он положил ладони на мои бёдра и развернул меня к верстаку.
— Сюда, — я кивнула.
Старый деревянный верстак скрипнул, когда я села. У него был край, оббитый за годы, и я сжала его ладонями. Давид встал между моих колен. Его джинсы были уже расстёгнуты, и я видела, как выпирает боксер. Он оттянул резинку вниз, и член освободился — тёмный, гладкий, качнулся к животу.
Я обхватила его рукой. Тёплый. Тяжёлый.
— Я хочу тебя, — сказал он.
— Войди.
Он прижался головкой, раздвигая меня. Я была мокрая — давно, ещё с тех пор, как он снял резинку с волос. Он вошёл не резко, а как входишь в горячую воду — постепенно, давая привыкнуть. Я обхватила его талию ногами и подалась вперёд.
— Да. Ещё.
Он начал двигаться. Сначала медленно, длинными толчками. Верстак скрипел в такт, и где-то на полке звенела стеклянная банка. Я смотрела на его лицо: рот приоткрыт, глаза закрыты, на виске темнеет венка. Он открыл глаза и встретил мой взгляд.
— Ты красивая, — выдохнул он.
— Ты тоже.
Я потянула его за ворот футболки, и моя серьга-кольцо зацепилась за ткань. Дёрнула головой — застёжка расстегнулась, серьга упала на пол. Мы оба засмеялись, не переставая двигаться. Смех перешёл в стон, когда он вошёл глубже, под углом, и я почувствовала, как низ живота сжимается.
— Вот так. Давид. Вот так.
Он не сбавлял. Его бедра хлопали по моим бёдрам, и влажные звуки смешивались со скрипом дерева. Я потянулась к своей груди, сжала сосок, второй рукой вцепилась в его плечо. Целая гора целлофана сползла с верстака и захрустела под нами.
— Я сейчас, — сказала я, и это прозвучало как предупреждение.
— Давай. Я хочу слышать.
Оргазм пришёл не волной, а ударом — от поясницы вверх, в затылок, по ногам. Я выгнулась и вскрикнула, громко, не сдерживаясь. Серьги больше не звенели, только моё собственное дыхание и его голос — он что-то говорил, низкое, датское, и вдруг напрягся, вышел из меня и кончил на моё бедро — горячо, густо, на внутреннюю сторону, почти до колена.
— Извини, — сказал он, тяжело дыша. — Я не успел…
— Не извиняйся. Тут везде влажно.
Я рассмеялась, но не от шутки, а от того, как легко мне было с ним смеяться после всего. Он взял с ведра тряпку, но я остановила его руку.
— Обычной салфеткой. Тряпка для цветов.
Он помог мне слезть с верстака. Ноги у меня дрожали так, что пришлось опереться на его плечо. Он подал мне бельё, джинсы. Надел боксеры.
— У тебя засос, — сказал он, глядя на мою ключицу.
— Знаю.
Он осторожно застегнул мою блузку. Сначала нижнюю пуговицу, потом выше, и так до самого верха. Я стояла, закрыв глаза, и слушала, как он дышит.
— Могу я приехать завтра? — спросил он. — Не по работе.
— Приезжай к открытию. Муж будет рад.
Он не переспросил. Только улыбнулся, тронул мою щёку костяшками пальцев и вышел из подсобки. Я поправила розы, поставила на место банку, подняла с пола серьгу. Замочек был цел. Потом открыла щеколду и перевернула табличку.
Сергей вернулся через два часа, с моря, с мокрыми от дождя плечами. Я рассказала ему всё. Стояла у прилавка, перебирала ленту для букета и говорила: как Давид вернулся, как снял резинку, как скрипел верстак, как я вскрикнула. Сергей слушал, не перебивая, и в его глазах было то самое спокойствие, которое я когда-то приняла за равнодушие.
— Будет ли Давид привозить тебе цветы и дальше? — спросил он.
— Да. И я больше не боюсь выглядеть смешной.
Он кивнул и пошёл ставить чайник, как будто я рассказала про дневную выручку.
Ночью я встала перед зеркалом. Включила маленький бра у туалетного столика. На ключице, чуть выше кружева ночнушки, темнел засос. Серьги снова были в ушах, но одну я так и не застегнула до конца. Я смотрела на своё отражение: сорок семь, волосы с проседью, уставшая кожа вокруг глаз. И эти засос, и розовый след на бедре.
Сергей подошёл сзади, обнял меня, положил ладони мне на живот. Его подбородок — на моё плечо.
— Теперь ты запомнишь, как это — нравиться.
Я не ответила. Только улыбнулась своему отражению и накрыла его руки своими.

Продолжи с Зоей
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Сексвайф»
СексвайфКаталог с патефономПятидесятилетний антиквар из Ярославля наблюдает, как его сорокачетырёхлетняя жена Надежда танцует с парижским галеристом, а затем по знаку мужа уходит с ним в заднюю комнату. Сам Николай остаётся листать каталог, слушая то, что происходит за приоткрытой дверью.
СексвайфСороковой этаж, вид на башнюМладший бухгалтер Ирина летит в Токио проверять счета и получает от мужа неожиданное разрешение на ужин с партнёром компании. Кэнсукэ целует её запястье, а ночью считает рёбра по-английски, пока за окном горит Токийская башня.
СексвайфСписок с балконаСтоматолог из Новосибирска на форуме в Екатеринбурге проводит ночь с хирургом по одобрению мужа, а утром зачитывает ему по видеосвязи подробный список всего, что с ней делали.