
Пропуск через поцелуй
Визажистка Лара и охранник подиума Денис неделю играют в кошки-мышки с бейджем на берлинской неделе моды. Когда она намеренно «забывает» пропуск, их флирт взрывается откровенной сценой в нише служебного входа.
В третий раз за день я влетаю в служебный коридор и упираюсь в тёмную форменную грудь. Денис не двигается с места, только медленно качает головой, и в этом жесте столько притворного сожаления, что я еле сдерживаю смех.
Он мог бы пропустить меня ещё во вторник. Мы оба это знаем.
— Фройляйн, без пропуска — никак, — произносит он, и в голосе ни капли служебной строгости. Одна сплошная игра.
Я вздёргиваю подбородок и смотрю ему в глаза. Он улыбается уголком рта, и у меня внутри всё сжимается в тугой узел.
Три дня назад я впервые налетела на него с коробкой кистей в руках. Ларе был тридцать один год, и она считала, что давно умеет держать себя в руках — до этого самого столкновения. Хаос бэкстейджа, модели куда-то бегут, кто-то орёт по-немецки, а мне нужно срочно в гримёрку, потому что через двадцать минут выход. Я попыталась проскочить мимо, но его ладонь сомкнулась на моём локте — крепко, но без грубости.
Я вскинулась, готовая выпустить пар.
— Правила для всех, — сказал он спокойно, и от этой невозмутимости мой гнев куда-то испарился.
Мы посмотрели друг на друга — и между нами повисло что-то невысказанное. Тёмное, как его форма, и тонкое, как золотая цепочка на моей шее.
Тридцатишестилетний Денис стоял у турникета так, будто родился на этом посту. Плечи расправлены, взгляд цепкий, но в уголках губ пряталась улыбка, которая не имела к уставу никакого отношения.
На второй день я поймала себя на том, что иду к служебке без бейджа. Он лежал в кармане джинсов, я чувствовала его углом через ткань. Но зачем-то вернулась в гримёрку, выложила его на стол рядом с тональными кремами и вышла с пустыми карманами.
Денис ждал, скрестив руки на груди.
— Забыли?
— Возможно.
Он заставил меня вывернуть карманы. Медленно, по одному. Когда мои пальцы скользнули по джинсовой ткани, его взгляд прошёлся по бёдрам, и я знала, что он смотрит. Наши руки на секунду соприкоснулись, когда я передавала ему заколку из кармана. Кожа под его взглядом вспыхнула.
— Проходите, фройляйн.
В тот день я красила модель с таким блеском в глазах, что она спросила, не влюбилась ли я в берлинского бармена.
Перерыв застал нас под козырьком у чёрного входа. Моросил дождь, пахло мокрым асфальтом и кофе из автомата.
— Сигарету? — Денис протянул пачку.
— Я на кофеине и адреналине, — отказалась я. — Мне нельзя.
— Вы красите лучше всех в команде, — сказал он, убирая пачку в карман. — Я видел вашу работу на мониторах.
— А вы лучший в Берлине по отлову визажистов.
Он рассмеялся — негромко, и от этого смеха у меня внизу живота стало горячо. А потом он назвал меня по имени. Просто «Лара» — и это прозвучало так, будто он перекатывал слово на языке.
— Увидимся, Лара.
На следующий день я прошла через турникет со своим бейджем на груди. Всё как положено. Но остановилась и обернулась.
— Сегодня всё по правилам, Денис.
Он подошёл ближе — настолько, что я почувствовала тепло его тела сквозь форменную рубашку.
— Жаль, — тихо сказал он. — Мне нравилось вас останавливать.
Его взгляд скользнул по моей шее, по ключицам, по цепочке, уходящей под ворот рубашки. Воздух стал густым, как берлинская жара перед грозой. Я ушла, не оборачиваясь, но каждую секунду чувствовала этот взгляд между лопатками.
Последний день показов. Я проснулась рано, приняла душ и оставила бейдж на тумбочке в отеле. Нарочно. Потом надела облегающее чёрное платье, слишком тонкое для рабочего дня, и накинула поверх халат визажиста. Сердце стучало уже в лифте.
Я шла по служебному коридору к турникету, и звук моих шагов отдавался в висках. За углом гудели голоса — гримёры, модели, стилисты. Но мне было всё равно.
Денис стоял, как всегда. Но когда он увидел, что я иду без бейджа, его глаза потемнели.
Он преградил путь, взял меня за локоть и потянул в нишу рядом с турникетом — маленькую впадину в стене, где стоял огнетушитель и висел на крючке чей-то забытый пиджак. Меня прижало к холодному бетону, и я ахнула от контраста — лёд за спиной и жар спереди.
Он наклонился к моему уху, и я почувствовала его дыхание на шее.
— Теперь пропуск только через поцелуй.
Я потянулась первой. Наши губы встретились, и внутри что-то разорвалось — тонкая плёнка недельного напряжения, которое копилось с того самого первого перехвата за локоть. Он целовал сильно, глубоко, прижимая меня к стене всем телом. Его ладони легли на мою талию, скользнули под халат, сжали через тонкую ткань платья.
Я запустила пальцы в его короткие волосы, притянула ближе. Бетон холодил спину сквозь платье, но я не чувствовала холода. Только его язык у меня во рту, только его запах — сигареты, гель для душа, кожа.
Он поднял мою ногу, закинул её себе на бедро, и подол платья скользнул вверх. Я расстегнула его ремень, быстро, жадно, не отрываясь от поцелуя. Металлическая пряжка звякнула, и этот звук в пустом коридоре показался оглушительным.
— Там люди, — выдохнула я куда-то в его шею.
— Пусть идут, — выдохнул он и прикусил мочку моего уха.
Он приподнял меня, прижал к стене сильнее, и я обхватила его ногами. Его пальцы скользнули под кружево трусов, и я застонала — не сдержалась, и он заглушил этот стон поцелуем.
— Хотела этого с первого раза, — шепнула я, когда он оторвался от моих губ. — Тогда, за локоть... я хотела, чтобы ты не отпускал.
— Я знал.
Он вошёл в меня медленно, давая почувствовать каждое движение, и я вцепилась в его плечи. Холодная стена, горячие руки, его губы на моей шее, на ключицах, на цепочке. Он двигался сильно, ритмично, придерживая меня за бёдра, и с каждым толчком я слышала собственные прерывистые выдохи. В любой момент кто-то мог свернуть за угол и увидеть — но от этого становилось только острее.
Он целовал меня, когда я начинала стонать громче, вбивался так, что затылком я касалась бетона. Я знала, что он близко. Знала по тому, как изменился его ритм, как пальцы впились в мою кожу.
— Денис... — всхлипнула я.
Он сделал последний глубокий толчок и вышел — и мир сузился до горячих капель на моих бёдрах и его тяжёлого дыхания у меня на плече. Меня накрыло следом, мощной тёплой волной от низа живота до кончиков пальцев, и я засмеялась — тихо, уткнувшись в его форменную рубашку.
Мы стояли так с минуту. Я всё ещё прижималась спиной к стене, мои ноги дрожали. Денис бережно опустил меня, поправил моё платье, одёрнул собственную рубашку.
Потом достал из нагрудного кармана шейный платок — тёмно-синий, с белой каймой — и вытер мои бёдра. Медленно, заботливо, глядя мне в глаза.
— И что теперь? — спросила я, заправляя выбившуюся прядь за ухо.
— Теперь у вас пожизненный пропуск, фройляйн.
Он улыбнулся, и я ушла, не оборачиваясь. Но знала, что он смотрит вслед, знала по тому, как горела кожа между лопатками.
В самолёте я сунула руку в карман халата и нащупала сложенный клочок бумаги. Развернула. Его почерк — твёрдый, размашистый.
«Я тоже забыл свой бейдж в тот день, когда поймал вас впервые».
Я улыбнулась, подозвала стюардессу и заказала бокал рислинга. Самолёт выруливал на взлётную полосу, Берлин уменьшался в иллюминаторе, и впервые за неделю мне не хотелось, чтобы он заканчивался.

Продолжи с Ларой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Короткие»
КороткиеМука на его футболкеСорокасемилетняя директор сети пекарен остаётся после закрытия с двадцатичетырёхлетним курьером, который месяцами смотрел на неё слишком откровенно. Собственное правило против романов с персоналом даёт трещину на разделочном столе.
КороткиеСверхурочные на крышеОрганизатор закрытых вечеринок Алина остаётся после корпоратива, чтобы проверить свет с звукорежиссёром Маратом. Запрет на романы с подрядчиками лишь подогревает их взаимное притяжение.
КороткиеГалстук как поводокПятидесятидвухлетний профессор после банкета в Новосибирске идёт за сорокалетней Алиной в пустой зал с плакатами, где их двухмесячная переписка становится опасной близостью. Она ведёт, он подчиняется, и оба рискуют репутацией ради одной ночи.