
Мука на его футболке
Сорокасемилетняя директор сети пекарен остаётся после закрытия с двадцатичетырёхлетним курьером, который месяцами смотрел на неё слишком откровенно. Собственное правило против романов с персоналом даёт трещину на разделочном столе.
Руки были в муке, когда у чёрного входа тормознул фургон. Я стояла в подсобке на Спартаковской, передо мной на разделочном столе лежала заявка на поставку — цифры плыли, потому что я уже слышала, как хлопает дверь машины. И поймала себя на том, что поправляю воротник. Нервное, дурацкое движение. Сорок семь лет, а веду себя как стажёрка.
Тимур вкатил тележку с мешками «Макфы». Чёрная футболка обтянула плечи, когда он подхватил первый мешок.
— Восемьдесят кило, как договаривались, — сказал он, не глядя на меня. Точнее, глядя — но не на лицо. Ниже.
Я сложила руки на груди, но это только подчеркнуло то, что под фартуком.
— Принято. Распишись в журнале, и свободен.
Он перекинул последний мешок, выпрямился и посмотрел на меня слишком долго. Так смотрят, когда не боятся, что отвернутся.
— Эльвира Рустамовна, вы опять не обедали.
Я машинально пригладила волосы. На левом виске — мазок муки.
— С каких пор курьера волнует мой обед?
Тимур поставил на край стола бумажный пакет. Оттуда пахло тестом и мясом.
— Эчпочмак. Из ларька на углу. Ешьте, пока горячий.
Я фыркнула, но пакет не отодвинула.
— Ты же знаешь моё правило, Тимур. Никаких романов с персоналом.
Он закатал рукава. На левом предплечье — татуировка ласточки, контур выцветший, будто старый.
— Я не ваш персонал, — он взял ручку, расписался в журнале. — Я — приходящая переменная.
— В моей системе нет переменных.
— Есть. Вы просто боитесь, что уравнение решится не в вашу пользу.
Я усмехнулась, хотя внутри что-то сжалось.
— Красиво говоришь для курьера.
— А вы красиво поправляете воротник, когда я приезжаю.
Вот так. Двадцать четыре года, а нахальства — на четверых.
Днём я проводила планёрку с менеджерами. Говорила о дисциплине, о стандартах, о том, что пекарня — место для работы, а не для интрижек. Голос звучал уверенно. А потом, когда все ушли, написала Тимуру: «Останься после закрытия. Поможешь с приёмкой завтрашней партии». Ответ пришёл через минуту: «Хорошо».
И всё. В этом «хорошо» было столько спокойной наглости, что я убрала телефон в сумку и до вечера не доставала.
К девяти зал опустел. Я закрыла кассу, погасила табло над входом. Из подсобки доносился шум воды — Тимур мыл руки. Я зашла, чтобы выдать ему перчатки. И замерла на пороге.
Он стоял возле разделочного стола, рукава футболки закатаны до локтей. На предплечье — ласточка. Вода капала с пальцев на пол. Он не обернулся.
— Я вас слышу. Вы дышите быстрее.
Я сжала перчатки в кулаке.
— Не выдумывай. Завтра у нас заказ на двести круассанов, нужно проверить противень.
— Противень внизу, — он медленно повернулся. — Вы не за ним пришли.
Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь про утреннюю выпечку, но звук застрял. Тимур сделал шаг. Ещё один. Остановился в метре.
— Эльвира Рустамовна.
— Что?
— Вы можете меня уволить. А можете поцеловать. Выбирайте.
В подсобке гудел холодильник. Я услышала собственное дыхание — быстрее, чем надо. Вдохнула. Выдохнула. Сняла фартук через голову и бросила на стол.
Под ним — белая рубашка. Без белья. Я расстегнула верхнюю пуговицу сама, не отводя от него взгляда.
— Ты понимаешь, что утром я всё равно сяду за этот стол, — я кивнула на ноутбук в углу, — и сделаю вид, что ничего не было?
Тимур прищурился.
— А ночью?
Я подошла вплотную. Положила ладонь ему на грудь. Сердце колотилось под рёбрами, как паровой молот.
— А ночью, — сказала я, — ты мой.
И толкнула его к разделочному столу тем же движением, каким прижимают тесто, — резко, ладонью в центр груди. Он стукнулся поясницей о стальную кромку, выдохнул сквозь зубы. Не от боли. От ожидания.
Я поцеловала его жёстко, с голодом, который копился месяцами. Схватила за ворот футболки, потянула вниз. Его руки легли на мои бёдра, сжали. Между нами пахло мукой, мятой из его жвачки и разогретым телом.
Я расстегнула его ремень. Одной рукой. Второй запустила под пояс джинсов и почувствовала, какой он твёрдый. Тимур шумно вдохнул, подался навстречу.
— Ты этого хотел? — спросила я ему в губы.
Он ответил не словами. Подхватил меня под ягодицы и усадил на край разделочного стола. Мешок с мукой стоял рядом, но ему было всё равно. Мне — тоже. Мука взлетела белым облаком, осела на его плечах, на моей юбке.
Он сдёрнул с меня рубашку с плеч, не расстёгивая до конца. Пуговицы удержались. Мои ноги обхватили его бёдра. Он вошёл резко, без предупреждения, с той самой наглой уверенностью, с какой месяцами смотрел на меня поверх мешков. Я застонала ему в шею, вцепилась пальцами в лопатки. Внутри всё сжалось — не от растерянности, от удовольствия, которое оказалось острее, чем я позволяла себе помнить.
Тимур двигался быстро, с силой, прижимая меня спиной к столу. Холодная сталь под лопатками, его горячие ладони на рёбрах. Я оставляла засосы там, где не видно под воротником, — на ключице, у основания шеи. Он стонал сквозь сомкнутые зубы, и этот сдержанный звук заводил меня сильнее любых слов.
Его ладонь скользнула выше, накрыла грудь. Пальцы сжали сосок через ткань. Я вскрикнула, прикусила его плечо. Тимур ускорился. Мука скрипела под бедром, на стол посыпалась соль из опрокинутой солонки. Я откинулась назад, спиной на сталь, и он навалился сверху, не выходя из меня. Мы дышали ртом в рот. На его скуле — белый след. На моём бедре — отпечаток его ладони.
Он кончил, дрожа всем телом, уткнувшись лицом мне в шею. Я прижала его, обхватила ногами крепче, чтобы он не отстранился сразу. Внутри ещё пульсировало.
Тимур вышел из меня медленно. Поднял голову, оглядел мой растрёпанный вид, белую рубашку на локтях, юбку, задранную до пояса, — и улыбнулся.
— Перчатки, значит, не понадобились.
Я заставила себя не рассмеяться. Села, поправила юбку, одёрнула рубашку.
— Уволю тебя утром.
Тимур натянул джинсы, застегнул ремень. Снял футболку, встряхнул — мука полетела во все стороны. Надел снова, уже не глядя на меня.
— Значит, ночью я ещё понадоблюсь.
Он вышел из подсобки. Через минуту хлопнула дверь чёрного входа.
Я осталась одна. Провела пальцем по муке на столе, оставляя кривую линию. Вдохнула запах теста, соли и его пота. И вдруг засмеялась — коротко, с першением в горле, как не смеялась уже очень давно.

Продолжи с Эльвирой Рустамовной
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Короткие»
КороткиеПропуск через поцелуйВизажистка Лара и охранник подиума Денис неделю играют в кошки-мышки с бейджем на берлинской неделе моды. Когда она намеренно «забывает» пропуск, их флирт взрывается откровенной сценой в нише служебного входа.
КороткиеСверхурочные на крышеОрганизатор закрытых вечеринок Алина остаётся после корпоратива, чтобы проверить свет с звукорежиссёром Маратом. Запрет на романы с подрядчиками лишь подогревает их взаимное притяжение.
КороткиеГалстук как поводокПятидесятидвухлетний профессор после банкета в Новосибирске идёт за сорокалетней Алиной в пустой зал с плакатами, где их двухмесячная переписка становится опасной близостью. Она ведёт, он подчиняется, и оба рискуют репутацией ради одной ночи.