
Галстук как поводок
Пятидесятидвухлетний профессор после банкета в Новосибирске идёт за сорокалетней Алиной в пустой зал с плакатами, где их двухмесячная переписка становится опасной близостью. Она ведёт, он подчиняется, и оба рискуют репутацией ради одной ночи.
Банкетный зал гудел, как улей после хорошей лекции. Я стоял с бокалом минеральной воды, потому что вино после перелёта и трёх часов доклада о мерзлоте означало бы сон прямо за столом. Вокруг жали руки, задавали вопросы, кто-то уже тянул меня сфотографироваться у баннера с логотипом конференции.
Она прошла мимо, не глядя, и я узнал её не по лицу — по запаху. Лимон, немного мускуса, что-то терпкое, как цедра, срезанная ножом.
— Ваша лекция была лучшей, — сказала Алина, не поворачивая головы. Голос тихий, в самый край уха. — Но я пришла не за автографом.
Два месяца. Два месяца её писем, которые начинались с «Уважаемый Виктор Олегович, направляю тезисы для согласования», а через неделю превратились в «Вы, конечно, умеете говорить о том, что заморожено. Посмотрим, что скажете, когда растает всё остальное». Я читал их в аэропортах, в гостиничных номерах, в такси. Отвечал сдержанно, но каждое моё «жду Ваших предложений» звучало в голове совсем не деловым тоном.
Алина остановилась у выхода из банкетного зала. Строгое тёмно-синее платье обтягивало её так, что уместнее смотрелось бы на закрытом показе, а не на административной должности. Она обернулась через плечо, нашла меня глазами и улыбнулась уголком рта — той самой улыбкой, которую я не видел, но почему-то безошибочно представлял, читая её ночные сообщения.
Меня снова отвлекли — декан, кажется. Или замдекана. Я кивал, что-то отвечал про глубину сезонного протаивания, а сам смотрел, как Алина выходит в коридор. Спина прямая, лопатки сведены. Она не торопилась.
Когда я наконец выскользнул из зала, она стояла у окна в конце коридора. В руке — мобильный, большой палец листал экран. Каблуки-лодочки, тонкая цепочка на шее, тёмные волосы собраны в низкий пучок, из которого выбилась одна прядь. Она не подняла глаз, пока я не подошёл вплотную.
— Я думал, вы уже ушли.
— Я думала, вы быстрее избавляетесь от поклонников.
И вот тогда она взяла меня за галстук. Не сильно, не рывком — обернула конец вокруг ладони, как будто проверяла, удобная ли длина. Потянула. Я качнулся вперёд.
— Пойдёмте, проверим ваши тезисы на практике.
— Алина, нас видели.
— Конечно, видели. Весь вечер только и смотрят, куда вы смотрите.
Она пошла в глубь коридора, и мне ничего не оставалось, кроме как идти следом. Галстук она не отпустила. Так и вела меня мимо дверей, мимо табличек «Секция 1», «Секция 4», мимо хромированной стойки с брошюрами, к тёмному проёму в конце. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине. Я не мог вспомнить, когда в последний раз шёл за женщиной вот так — не рядом, не впереди, а следом, как на привязи.
Зал оказался выставочным. Стеллажи, свёрнутые рулоны плакатов, пахнет картоном и клеем, где-то далеко гудит вентиляция. Алина включила только дальний свет — два тусклых пятна над стеллажом, а между ними — полутьма и наши силуэты.
— Здесь нет мёрзлого грунта, — сказала она, наконец отпуская галстук. — Здесь всё тает.
Я хотел ответить что-то про аллювиальные отложения, про термокарст, про любую чушь, которая вернула бы мне профессорское самообладание. Но её ладонь уже легла на мою грудь. Пальцы расправились, прижались к рубашке, нашли рёбра.
— Если кто-то войдёт...
— Значит, будете защищать мою честь.
Она подняла лицо. В полутьме — одни глаза, тёмные, блестящие. Я посмотрел на её губы, и она усмехнулась.
— Снимите пиджак. Медленно.
Я снял. Сложил аккуратно — привычка, выработанная годами. Она ждала. Потом взяла пиджак из моих рук, расстелила на стульях, сдвинутых у стеллажа. Расправила рукава, лацканы, как будто стелила постель. Это выглядело до смешного по-хозяйски, и от этого ещё сильнее свело внизу живота.
— Теперь рубашку.
Я расстёгивал пуговицы, она смотрела. Не оценивающе — просто смотрела. Иногда это хуже: никакого судейства, только голод, замаскированный под спокойствие. Снял рубашку, пустил на стул. Остался стоять перед ней — седой, поджарый, с вытатуированной годами складкой у ремня.
Алина подошла, запустила ногти мне в грудь — от ключиц вниз, до пупка, оставляя белые полосы, которые через секунду наливались розовым. Я выдохнул с шумом. Она пахла лимоном и жаром.
— Два месяца, — проговорил я. — Я перечитывал твои письма как наваждение.
— Знаю. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы я сам потянулся за поцелуем.
Вот только она не подставила губы. Наклонила голову — и мои губы упёрлись в её шею, в то самое место, где билась жилка. Я целовал, она втянула воздух. Мои руки легли на её талию, платье оказалось не таким уж строгим — тонкая шерсть, под ней — ни каркаса, ни лишнего слоя. Её бёдра были тёплыми, и она притиснулась ко мне животом.
— Ниже, — скомандовала она.
Я опускался. Сначала поцелуй в ямку над ключицей, потом — через грудь, сквозь шерсть, прихватывая губами её сосок, уже напряжённый под платьем. Она вздрогнула — мелко, как от щекотки, но не отступила.
— Ниже.
Я встал на колени. Поднял подол, прижался ртом к её бедру — кожа пахла тем же лимоном, но теплее, ближе. Она переступила, чтобы дать мне больше места. Я целовал внутреннюю сторону бедра, а её пальцы зарылись мне в волосы. Ногти на затылке, лёгкое сжатие — направляло. Направляло именно туда, где уже не осталось ничего, кроме неё.
— Медленнее, — сказала она, когда я прижался языком к кружеву её трусов. — Да. Вот так.
Я повиновался. Медленно, слишком медленно, чтобы мне самому не сойти с ума. Отодвинул кружево, сделал это ещё раз — мокро, прицельно. Она охнула, схватилась за стеллаж. Рулон плаката с глухим стуком упал на пол. Никто не пришёл.
— Хватит. — Она потянула меня вверх, вцепилась в ремень, дёрнула пряжку. — Два месяца я представляла, как ты кончишь мне в рот. Но сегодня по-другому.
Развернулась сама, оперлась локтями о стол с плакатами, прогнулась. Платье задрала до талии. Я видел её спину, эти две впадины у копчика, тёмное пятно трусов, съехавших на сторону. Она смотрела на меня через плечо.
— Войди. Только не спеши.
Мир сузился до двух точек: её ладони, распластанной по столу, и моего входа в неё. Я вошёл не спеша, дал ей привыкнуть, дал себе почувствовать её изнутри — плотно, жарко, до головокружения. Она застонала низко, уронила голову между рук.
— Теперь двигайся. По-моему ритму. Раз — глубоко.
И я двигался по её счёту. Как метроном, как прибор, который калибруют под её удовольствие. Она считала вслух, сбивалась, переходила на шёпот. Стол поскрипывал, бумаги шуршали, где-то в тишине зала стучало моё сердце.
— Стой, — вдруг бросила она, оттолкнулась от стола. — Не так. Ляг.
Она развернула меня, усадила на сдвинутые стулья, на мой собственный пиджак, и сама потянулась к моим плечам, укладывая меня на спину. Моя протянутая рука смахнула чей-то бейдж со стола. Я лежал, а она встала надо мной, как тень, и скользнула вниз, беря меня внутрь, но уже по-другому — лицом к лицу.
— Теперь ноги, — прошептала она. — Подними.
Мои руки легли ей под колени, и она закинула ноги мне на плечи. Я смотрел снизу вверх, как она нависает, как её позвоночник выгибается, как раскачиваются груди, и она — господи, она прижала мои ладони к своим бёдрам и сама задала глубину.
— Глубже. Жёстче. Смотри на меня.
Я смотрел. Её глаза блестели в полутьме, рот полуоткрыт, по щеке — та самая выбившаяся прядь. Она опускалась и поднималась, и с каждым движением меня накрывало тугим, неостановимым накатом. Её бёдра начали сжиматься, и я услышал собственное имя, как чужое: «Виктор... Виктор!»
Я услышал, как сорвался со стеллажа ещё один рулон. Или это был уже мой стон — низкий, отчаянный. Развязка настигла нас одновременно и неожиданно: сначала её — с дрожью в коленях, — а потом меня, и я увидел, как её лицо запрокинулось, и на её шее блеснула цепочка.
Стулья скрипнули. Пиджак сбился, рубашка упала. Мы замерли, как двое катастрофологов на месте события: не знали, аплодировать или вызывать службу спасения.
— И что мы скажем утром? — спросил я, когда снова научился дышать.
Алина медленно слезла с меня, поправила трусы, одёрнула платье. Наклонилась, подняла с пола туфлю, обулась, не глядя на меня.
— Скажем, что обсуждали вечную мерзлоту. Но вы, профессор, опоздали на десять минут к своему докладу.
Она пошла к двери, поправляя волосы. Пучок уже не держался, но она собрала его на ходу — неуловимым женским движением. У самой двери обернулась:
— Напишите мне. Только не деловое письмо.
И ушла. В зале остались картон, клей, наши запахи и её каблук, закатившийся под стеллаж. Я сидел на сдвинутых стульях, на своём пиджаке, и не мог понять, с чего начать — искать обувь или искать себя прежнего.
Телефон зажёгся в кармане брюк.
«Зал 217, стеллаж 4. Там мой плакат. Подпишите с обратной стороны».
Я поднялся, как во сне, подошёл к стеллажу 4, вытянул рулон. Развернул. Типовой лист, графики, таблица. Перевернул.
На обороте сбоку, аккуратным канцелярским почерком, какой пишут исходящие номера: «Повторим?» — и ниже мобильный. Мой мобильный. Она вписала его сама, видимо, ещё до банкета.
Я усмехнулся. Поднёс ладони к лицу. От них пахло лимоном и женщиной, которая вела меня за галстук, а оказалась впереди на два хода.

Продолжи с Алиной
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Короткие»
КороткиеПропуск через поцелуйВизажистка Лара и охранник подиума Денис неделю играют в кошки-мышки с бейджем на берлинской неделе моды. Когда она намеренно «забывает» пропуск, их флирт взрывается откровенной сценой в нише служебного входа.
КороткиеМука на его футболкеСорокасемилетняя директор сети пекарен остаётся после закрытия с двадцатичетырёхлетним курьером, который месяцами смотрел на неё слишком откровенно. Собственное правило против романов с персоналом даёт трещину на разделочном столе.
КороткиеСверхурочные на крышеОрганизатор закрытых вечеринок Алина остаётся после корпоратива, чтобы проверить свет с звукорежиссёром Маратом. Запрет на романы с подрядчиками лишь подогревает их взаимное притяжение.