
Громкость на мастер-канале
Вокалистка рок-группы после концерта остаётся в гримёрке с барабанщиком, пока её муж-звукорежиссёр записывает всё через пульт. Она хочет, чтобы её стон услышал весь клуб, — и получает даже больше, чем планировала.
Зеркало с лампочками режет глаза, и я вижу, как Никита сдёргивает с меня кожаные штаны одним движением — грубо, будто стаскивает чехол с комбика. Мне двадцать пять, Никите — столько же; у него наглые пальцы барабанщика и ремень с шипами. Штаны уходят к щиколоткам, и я остаюсь в чёрных кружевных трусах, которые уже промокли, — хоть выжимай. Гримёрка тесная, пропахла потом, пивом, дымом от генератора, и в этом смраде пахнет нами троими.
Пётр сидит за микшером у стены, в наушниках на шее, пальцы лежат на фейдерах, как на клавишах чужого вокала. Ему тридцать два, и он спокоен, как удав на репетиции. Только я вижу, как у него дышит кадык. Я смотрю на него в зеркало и кричу:
— Сделай громче, пусть весь клуб слышит мой стон!
Никита за моей спиной ржёт, его футболка уже валяется на полу, а потная грудь прижимается к моей спине. От него пахнет сценой, сигаретами и ещё чем-то молодым, звериным.
— Твой муж, кажется, хочет подпеть, — говорит он мне в шею, и я чувствую его ухмылку кожей.
А начиналось всё час назад. Нет, не так. Всё началось в туре — поезда, гостиницы, пыльные разъёмы, репетиции до хрипоты. Никита смотрел на меня всегда одинаково: как на зал перед первым ударом, — прицельно и жадно. А я ловила этот взгляд и делала вид, что не замечаю. Но сегодня, когда Пётр собирал провода после концерта, я подошла к Никите вплотную и сказала полушёпотом, глядя ему в рот:
— Останься после выступления. В гримёрке.
Он ухмыльнулся, вытер лицо полотенцем.
— А муж не против?
— Он сам предложил пульт на запись поставить.
Никита замер с полотенцем в руках. Потом медленно повернул голову в сторону Петра, который аккуратно сматывал кабель в бухту.
— Твой муж, Варвара, либо святой, либо самый извращённый человек в Екатеринбурге.
— Второе, — ответила я.
Теперь этот его взгляд давит мне в затылок, пока Никита ведёт ладонью по моему бедру, сдвигая трусы вбок. В зеркале всё кадрировано идеально: тройная рамка из лампочек, мои приоткрытые губы, потёкшая тушь, голые ноги в ботинках, за моим плечом — раздетый Никита, а за ним, на отшибе, — Пётр с глазами, как два тумблера в положении «включено».
Никита наклоняется и целует меня в изгиб шеи. Язык у него быстрый, настойчивый, как дробь по малому барабану.
— Что поём, Варвара? — спрашивает он, сжимая мою грудь через футболку.
Я откидываю голову ему на плечо и улыбаюсь в зеркало, прямо мужу.
— Свой последний хит — про то, как женщине мало одного голоса.
Пётр щёлкает тумблером, его ладонь ложится на ручку эквалайзера.
— Тогда добавим компрессию на твой вокал, — говорит он ровным голосом, как на штатном саундчеке.
Никита смеётся и прикусывает моё ухо.
— Муж твой, кажется, хочет подпеть.
Трусы сползают вниз, я перешагиваю через них, не глядя. Никита разворачивает меня лицом к зеркалу, нагибает вперёд, упирая мои ладони в шкаф с косметичкой и пустыми бутылками. Я вижу своё лицо в окружении лампочек — рот приоткрыт, глаза шальные. Сзади Никита толкается в меня пальцем, потом двумя, и я стону с облегчением, словно наконец-то попала в нужную тональность после долгого фальшивого дня.
— Громче, Петя, — прошу я. — Пусть весь клуб слышит.
Пётр поднимает громкость на мастере. Я слышу, как мой стон уходит в колонки пустого зала и оттуда возвращается обратно в гримёрку — глухой, низкий, умноженный на стекло и кафель. Никита вытаскивает пальцы, расстёгивает ширинку, и я чувствую у бедра его член — горячий, мокрый на кончике. Он не церемонится: входит сразу, до упора, и я охаю, будто у меня выбивает дух.
— Вот так, — шепчет он и начинает двигаться.
Я упираюсь лбом в холодный шкаф, но заставляю себя смотреть в зеркало. Лампочки горят по бокам, как маленькие прожекторы. Отражение Петра за столом: он не двигается, только пальцы лежат на ручках, и когда Никита ускоряется, Пётр медленно прибавляет реверберацию. Мой стон рассыпается эхом по пустому залу, скачет между стенами, превращается в многоголосье. Как будто мне подпевает целая толпа, которой уже нет.
Никита держит меня за бёдра, трахает размеренно, но с каждым движением всё глубже. Его ладони широкие, пальцы барабанщика сильные, хватка такая, что, если бы не кожаные штаны на полу, я бы подумала, что это он меня обнимает на прощание. На самом деле он вбивает меня в шкаф, и косметичка ёрзает по столу в такт.
— Скажи ему, что ты сейчас кончишь, — говорит Никита мне в ухо.
Я ловлю в отражении взгляд Петра. Он по-прежнему не двигается, только на шее у него вздулась жила. И я кричу ему, потому что он единственный, кто может это записать:
— Петя, запиши этот дубль!
Пётр прибавляет громкости, и я слышу, как мой голос забивается в реверберацию, множится, улетает в пустой зал. Никита двигается так, что мои ноги отрываются от пола на каждом втором толчке. Я забываю, как зовут наш последний хит. Забываю, что завтра поём. Помню только — громко.
Оргазм накрывает резко, как сорванный стоп-кран: внутри всё сжимается, потом раскатывается волнами от живота к пояснице, к коленям, к горлу. Я вскрикиваю, не попадаю в ноты, но это и не важно. Ноги подкашиваются, Никита ловит меня, прижимается грудью к спине, докачивает короткими резкими движениями, а потом со стоном выходит и кончает мне на поясницу.
В комнате повисает тишина. Только слышно, как где-то в пустом зале замирает эхо моего последнего стона.
Пётр встаёт. Смотрит на меня в зеркале. Поправляет джинсы — не смущённо, а будто встал с места в кинотеатре после финальных титров. Подходит ближе.
— Завтра повторим, только на бэк-вокале, — говорит он.
Я опускаюсь на колени прямо у зеркала, потому что ноги больше не держат, и смеюсь, вытирая губы запястьем. Никита выходит в коридор, на ходу застёгивая ремень. Слышно, как он хлопает дверью гримёрки и насвистывает что-то из нашего последнего сингла.
Потом мы втроём выходим на крыльцо клуба. Ночной Екатеринбург дышит свежим холодом, у меня подрагивают пальцы, и я сую руки в карманы кожаной куртки. Никита щёлкает зажигалкой, подносит мне, потом Петру. Пётр затягивается, выпускает дым и спокойно спрашивает:
— Кто завтра сет-лист правит?
Как будто ничего не было. Как будто он не крутил ручки, пока другой мужчина трахал его жену под его же микрофон. Я смотрю на Петра, и внутри всё стягивается в тугой узел — не от стыда, а от того, как он умеет это носить: как привычный вес.
— Я поправлю, — отвечаю я.
Никита пинает окурок носком кеда.
— Дома посмотрим, как звучит? Ну, с пульта запись.
Пётр выдыхает дым.
— Да, надо свести.
В такси я сажусь сзади рядом с Петром, Никита уходит вперёд. Город плывёт за окнами — фонари, вывески, мокрая проезжая часть. Пётр кладёт руку мне на колено, пальцы тёплые, спокойные. Я поворачиваюсь к нему, но он смотрит на дорогу. Потом наклоняется к моему уху и говорит тихо, на грани слышимого:
— А знаешь, я ведь записал не только звук.
Я резко поворачиваюсь.
— Что?
— Видео. С камеры в гримёрке. Посмотрим дома, на большом экране.
Внутри снова всё сжимается. Никита с переднего сиденья оборачивается, ухмыляется, как кот у сметаны.
— Тогда я остаюсь до утра.
Я сжимаю бёдра под рукой Петра. Завтрашний концерт будет ещё громче. А домашний просмотр — ещё громче, чем концерт.

Продолжи с Варварой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Куколд»
КуколдИнструктаж перед взлётомВ гостиничном номере Дубая двадцативосьмилетняя стюардесса оказывается между мужем-капитаном и вторым пилотом. Форменный платок снят, и предполётный инструктаж переходит в жёсткую игру на троих.
КуколдТренировка после закрытияТридцатипятилетний Сергей сам попросил тренера жены провести с ней «более близкую тренировку» в пустом зале Москва-Сити. Теперь он сидит у зеркал и смотрит, как двадцативосьмилетний Олег показывает его тридцатиоднолетней Кире, чего она заслуживает.
КуколдЧтение при закрытых дверяхБиблиотекарь Софья после смены оказывается на дубовом столе между стопками книг, пока её муж Андрей читает Бродского, а писатель Григорий раздевает её по взаимному согласию. Андрей сам устроил этот вечер и смотрит, как другой мужчина познаёт его жену.