В объективе нашей годовщины

В объективе нашей годовщины

Алиса готовится отметить четвёртую годовщину брака с Дмитрием, но муж сам пригласил на ужин своего друга Марка. Вечер в питерской квартире оборачивается откровенной сценой, где Дмитрий снимает, как Марк ласкает его жену, пока она не перестаёт различать стыд и жар.

📖 9 мин чтения#куколд#вуайеризм#измена#зрелая
9 мин чтенияШрифт можно увеличить

Платье липло к бёдрам, и я всё время одёргивала подол, хотя в квартире, кроме нас с Дмитрием, никого ещё не было. Он стоял у окна, наливал рислинг в два бокала из тонкого стекла и улыбался краем рта, как умел только он, когда задумывал что-то, о чём не торопился рассказывать. Мне было тридцать четыре, и собственное отражение в тёмном стекле гостиной, на фоне канала Грибоедова, казалось чужим: слишком нарядной для домашнего вечера, слишком напряжённой для счастливой жены, отмечающей годовщину.

— Тебе идёт, — сказал Дмитрий, не оборачиваясь. Ему только исполнилось тридцать восемь, но в этот вечер он выглядел моложе: рубашка с закатанными до локтей рукавами, босые ноги, короткие тёмные волосы, в которых уже серебрилась первая седина.

Я хотела ответить, что это платье он видел сотни раз, но в дверь позвонили. Коротко, дважды. Дмитрий поставил бокал на подоконник, взял с журнального столика камеру, проверил что-то в настройках и только потом пошёл открывать. Я услышала в прихожей голос Марка, его смех, хлопок по плечу, и на секунду стало тесно в груди, как перед прыжком в холодную воду.

Марк вошёл в гостиную первым, держа в руках букет пионовидных роз, перетянутых простой бечёвкой. Двадцать девять лет, выше Дмитрия на полголовы, светлые волосы забраны в небрежный пучок. Мне он всегда казался человеком, который умеет заполнять собой пространство, не спрашивая разрешения.

— С годовщиной. — Он протянул цветы и поцеловал меня в щёку, задержавшись едва дольше приличий. — Это Димка выбирал, но я нёс.

— Очень в твоём духе, — я приняла букет, чувствуя, как под платьем снова становится жарко.

Дмитрий снимал. Я заметила красный огонёк записи ещё в прихожей, но теперь, в тёплом свете торшера, камера смотрела на нас с Марком, и каждый мой жест становился кадром. Слишком суетливо я поставила розы в вазу, слишком долго поправляла стебель, сломавшийся под моими пальцами.

— Мы же хотели, чтобы этот вечер запомнился, — произнёс Дмитрий, и я не сразу поняла, обращается он ко мне или к Марку.

За столом говорили о ерунде. Марк шутил про архитектуру, утверждал, что наш эркер ловит лучший вечерний свет в этом районе, и что на нашем месте он бы никогда не задёргивал шторы. Дмитрий подливал вино, бросал короткие реплики, но я боковым зрением видела, как его взгляд возвращается ко мне, задерживается на ключицах, на голых коленях, на тонкой цепочке с кулоном-силуэтом крыши. Так он смотрел раньше, в первые месяцы, когда мы не могли наговориться и надышаться. Только теперь в этом взгляде появилось что-то ещё, почти незнакомое.

— Сними для нас платье, Алиса, — сказал он спокойно, как просил передать перец. — Медленно.

Я поперхнулась воздухом. Пальцы сжали салфетку на коленях. Марк перестал улыбаться, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня открыто, не играя в удивление. Между нами повисла тишина, плотная, как нагретый воск.

— Это не предложение, — добавил Дмитрий, и в его голосе не было угрозы, только то знакомое спокойствие, которому я всегда верила. — Мы оба знаем, что ты хочешь.

Я встала. Ноги не тряслись — пока. Стул проехал по паркету с негромким скрипом, и этот звук вернул мне реальность происходящего. Марк смотрел на мои руки. Дмитрий снимал. Я взялась за подол и потянула шёлк вверх, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается бёдер.

— Так, — шепнул Дмитрий из-за камеры. — Стоп.

Он сам поднялся, отодвинул кресло к окну, поставил его боком к свету, сел, положил камеру на колено. Бокал рислинга оказался у него в левой руке, большой палец правой лежал на кнопке записи. Сцена была отстроена, как у него получалось только с идеальным кадром: я в центре, Марк за моей спиной, за окном — чёрная вода канала и цепочка фонарей.

— Не смотри в объектив, — произнёс Дмитрий. — Смотри на Марка.

Я обернулась. Марк стоял в полушаге, и от него пахло сандалом и чем-то ещё, тёплым. Он убрал выбившуюся прядь с моего виска, провёл костяшками по скуле, и только потом я услышала, как Дмитрий снова нажал запись. Короткий сигнал камеры прозвучал как выстрел, но двигалась я не от испуга.

Пальцы Марка коснулись молнии на моей спине. Он тянул язычок вниз до самого копчика, не отрывая глаз от моего лица, и каждое движение отдавалось в затылке гулким эхом. Шёлк сполз с плеч, зацепился за грудь, потом упал к ногам тяжёлой тёмной лужицей. Я осталась в чёрном бюстгальтере с тонкими бретелями и высоких трусах, которые Дмитрий покупал мне в Гамбурге, — теперь я понимала, почему он попросил надеть именно их.

Марк обошёл меня. Провёл ладонями от моих локтей вверх, по плечам, к шее. Губами коснулся места за ухом, и я впервые за вечер услышала собственный выдох. Где-то за камерой Дмитрий отпил вино.

— Скажи ей, — негромко попросил Марк, но обращался он не ко мне.

— Покажи ему, какая ты у меня, — голос мужа прозвучал ниже обычного, и к низу моего живота прилила кровь. О том, что это значит, я не позволяла себе думать слишком пристально.

Я подняла глаза и посмотрела на Дмитрия. Он не прятался за корпусом камеры; наоборот, опустил её так, чтобы видеть меня поверх объектива. Его лицо было сосредоточенным, как на съёмке, где он нащупал нужный ритм. И я вдруг почувствовала, что стыд не ушёл, он просто вплёлся в возбуждение так плотно, что разделить их уже невозможно.

Марк расстегнул мой бюстгальтер. Сделал это без суеты, как человек, который знает, что спешка всё испортит. Лямки соскользнули с плеч, я позволила ткани упасть. Грудь обнажилась в прохладном воздухе, соски сжались почти сразу. Марк не трогал их, он разглядывал. И Дмитрий снимал, как он разглядывает.

Потом Марк опустился на колени. Медленно, не прерывая зрительного контакта, словно давал мне время остановить его. Я не остановила. Его пальцы зацепили резинку трусов, потянули вниз. Я переступила через них, оставшись босой, обнажённой, с пылающими щеками и тяжёлой, тёплой влагой внизу живота.

Губами он провёл по внутренней стороне бедра — сначала правого, потом левого, в том самом месте, где кожа тоньше всего и где пульс бьётся даже от одного слова. Я вцепилась пальцами в его светлые волосы, и это было первое, что я позволила себе сделать самой, без чужой команды.

— Вот так, — услышала я голос Дмитрия, но не обернулась. Знала, что камера ловит мой затылок, мою шею, мои пальцы в чужих волосах.

Марк развёл мои бёдра ладонями, сжал ягодицы и прижался ртом к влажным складкам. Я охнула, ударилась затылком о прохладное стекло окна. Его язык прошёл вдоль всей длины, от входа к клитору, обвёл его, отступил. Он дразнил, делал паузы, прихватывал губами внутреннюю сторону бедра, возвращался. Я чувствовала его дыхание на мокрой коже, слышала собственные короткие всхлипы и не могла понять, почему звук такой чужой.

Ритм нарастал. Марк стал жёстче, точнее, он прижимал меня бёдрами к подоконнику, а я раздвигала ноги ещё шире, уже не отдавая себе отчёта, как это выглядит в кадре. Голова кружилась от того, что я не видела мужа, но знала: он снимает, как я подчиняюсь чужому языку.

— Дыши, — скомандовал Марк, оторвавшись на секунду, и ввёл в меня два пальца.

Я застонала. Громко. Так, что сама испугалась. Спина изогнулась, лопатки вжались в стекло, за окном проехала машина, и на долю секунды мне показалось, что водитель увидел нас в освещённом провале эркера. Эта мысль не отрезвила.

Он двигал пальцами размеренно, сгибал их внутри, ласкал переднюю стенку, а языком ритмично работал по клитору. Мой таз жил отдельно от меня, подавался навстречу его руке, искал большего, глубже. Я слышала, как Дмитрий отставил бокал. Услышала собственное имя, произнесённое его тихим голосом.

— Алиса, не прячься от меня.

Я посмотрела на него. Он сидел всё так же, но камера теперь лежала у него на колене, объектив смотрел на меня, а его глаза — нет, они были прикованы к моему лицу. В этот момент стыд исчез. Осталась только обнажённая, дрожащая правда между нами тремя.

Марк добавил третий палец, и я вскрикнула от растяжения, от полноты, от того, что внутри стало слишком жарко. Он обхватил губами клитор, втянул его. Я почувствовала, как жар поднимается от копчика, затапливает поясницу, живот. Чьё-то имя сорвалось с моих губ — я так и не узнала, чьё именно.

Оргазм накрыл меня глухим толчком. Колени подкосились, я упала бы, если бы не руки Марка, державшие меня под ягодицы, и не холодное стекло за спиной. Сердце колотилось в горле, внутри всё сжималось вокруг его пальцев, и я не могла сдержать ни стона, ни слёз, выступивших на глазах. Дмитрий продолжал снимать, только теперь я видела, как побелели костяшки его руки, держащей подлокотник.

— Вот так, — повторил он. — Всё хорошо. Я здесь.

Марк выпрямился, придержал меня за талию, пока я сползала по стене на тёплый паркет. Ноги дрожали так, что я не могла свести их вместе. Где-то на периферии хлопнул диванный плед, и меня укрыли по плечи, как после долгого купания.

Дмитрий отложил камеру на журнальный столик. Подошёл, опустился передо мной на корточки, поднял мою левую ногу и поцеловал колено. Сначала одно, потом другое. Его губы были горячими и сухими, а по моим бёдрам всё ещё стекала влага. Марк сел рядом на пол, привалился спиной к стене, перевёл дыхание. Его губы припухли, в глазах читалась довольная усталость.

Я смотрела на них обоих — на мужа, целующего мои дрожащие колени, на его друга, сидящего рядом. Гостиная пахла вином, розами и нами.

— Спальня, — сказал Дмитрий.

Мы перебрались на широкую кровать втроём, не включая верхний свет. Я легла между ними. Дмитрий гладил меня по волосам, перебирал пряди, распустившиеся из пучка. Марк держал за руку, тихонько поглаживая большим пальцем моё запястье, где пульс всё ещё частил.

Дыхание двух мужчин постепенно выравнивалось, становилось спокойнее. Я закрыла глаза. Под веками всё ещё стояла картинка: красный огонёк записи, мои бёдра, руки Марка на них, и за всем этим — тёмная вода канала, безразличная к тому, что произошло наверху.

Я проснулась первой. За окном серело, по потолку плыл слабый отсвет воды. Марк спал слева, на боку, подмяв под щёку одеяло. Дмитрий лежал справа, его рука всё ещё покоилась на моём животе. На столе у стены я увидела камеру. Красный огонёк не горел, но самого вида корпуса, повёрнутого к кровати, хватило, чтобы внизу снова потеплело.

— Оставь, — произнёс Дмитрий, не открывая глаз. Голос был сиплым после короткого сна. — Это наша лучшая годовщина.

Он нащупал мою ладонь, переплёл пальцы. Марк пошевелился во сне, придвинулся ближе, положил руку мне на бедро. Я не шевелилась, чтобы не разрушить это равновесие, и смотрела, как за окном постепенно светлеет небо над каналом.

Алиса

Продолжи с Алисой

Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.

💬 Спросить, что теперь будет между нами троими💬 Попросить Дмитрия посмотреть запись вместе с тобой💬 Узнать, как Марк вёл себя утром после той ночиОткрыть чат с Алисой

Ещё в «Куколд»

Громкость на мастер-каналеКуколдГромкость на мастер-каналеВокалистка рок-группы после концерта остаётся в гримёрке с барабанщиком, пока её муж-звукорежиссёр записывает всё через пульт. Она хочет, чтобы её стон услышал весь клуб, — и получает даже больше, чем планировала.#куколд#жена#мжм#вуайеризм📖 6 мин💬 продолжить с ВарваройИнструктаж перед взлётомКуколдИнструктаж перед взлётомВ гостиничном номере Дубая двадцативосьмилетняя стюардесса оказывается между мужем-капитаном и вторым пилотом. Форменный платок снят, и предполётный инструктаж переходит в жёсткую игру на троих.#куколд#измена#мжм#униформа📖 8 мин💬 продолжить с УльянойТренировка после закрытияКуколдТренировка после закрытияТридцатипятилетний Сергей сам попросил тренера жены провести с ней «более близкую тренировку» в пустом зале Москва-Сити. Теперь он сидит у зеркал и смотрит, как двадцативосьмилетний Олег показывает его тридцатиоднолетней Кире, чего она заслуживает.#куколд#жена#вуайеризм#мжм📖 7 мин💬 продолжить с Кирой
Все рассказы «Куколд»