
Жасмин после закрытия
Профессор литературоведения Элис задерживается в кофейне до закрытия, и юная бариста Татьяна приглашает её на чай в квартиру над заведением. Ночной разговор о Набокове переходит в нечто большее, чем просто дегустация жасмина.
Среда подкралась незаметно, как срок сдачи курсовой. За окном кофейни моросил ноябрьский дождь, превращая улицы Торонто в размытую акварель, а я сидела за угловым столиком и правила заметки к завтрашней лекции. «Лолита» всегда давалась мне тяжело — не текстом, а реакцией студентов. Они хихикали не там, где нужно, и молчали там, где следовало бы кричать.
Татьяна вытирала кофемашину за стойкой. Я чувствовала её взгляд — короткий, скупой, как строчка из Хемингуэя. Она делала вид, что занята, но через минуту снова поглядывала. Ей шёл этот бежевый фартук поверх простой белой футболки. Светлые волосы стянуты в хвост, на запястье — чёрная резинка на всякий случай.
На моём стакане сегодня красовалась надпись маркером: «Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел».
Я сняла очки, протёрла их краем пиджака и улыбнулась.
— Опять вы за своё, Татьяна.
Она пожала плечами, не прекращая полировать носик кофемашины.
— Это же ваш любимый роман, Элис. Или я ошиблась?
— Не ошиблись. Просто каждый раз жду, что вы напишете что-нибудь из «Дара». Ну, знаете, для разнообразия.
Татьяна хмыкнула и бросила тряпку в раковину.
— «Дар» — для вторников. По средам у нас Набоков-провокатор.
Я сделала глоток. Латте с миндальным молоком и двойным эспрессо — она запоминала заказы так, будто вела картотеку. Это началось месяца три назад. Сначала — просто стакан с моим именем, написанным аккуратным печатным почерком. Потом — короткие «хорошего дня, профессор». Потом — цитаты. Сначала из Толстого, потом из Бродского, а теперь вот — из Набокова.
Посетители разошлись. Я сидела одна в полупустом зале, окружённая запахом кофе и тихим джазом из колонок. Татьяна вышла из-за стойки, перевернула табличку на двери и погасила половину света. Кофейня погрузилась в интимный полумрак, будто сцена после спектакля.
Я начала собирать ноутбук. Пальцы двигались медленно, как будто не хотели уходить.
— Вы всегда уходите последней? — спросила я, складывая провода в сумку.
— Только когда есть ради кого задержаться, — ответила она, не глядя на меня. Её ладонь прошлась по стойке, смахивая невидимые крошки.
Между нами повисло что-то плотное, вязкое, как карамельный сироп. Татьяна прислонилась бедром к стойке и изучала меня — прямо, без улыбки, без заигрывания. Просто смотрела.
— Хотите чай? — спросила она. — У меня наверху. Настоящий, не из пакетиков.
Я замерла, держа портфель в руке.
— Если это приглашение, то я соглашусь.
Она улыбнулась — медленно, уголком рта.
— Это приглашение.
Лестница за служебной дверью была узкой и тёмной. Татьяна шла первой, и её шаги отдавались в бетонных стенах глухим эхом. Я поднималась следом, стараясь не отставать. Пахло картоном и свежевыпеченным хлебом — где-то внизу была кухня.
Квартира оказалась одной большой комнатой. Книжные полки вдоль стен, старый виниловый проигрыватель на комоде, окно, выходящее в кирпичный переулок. Никакого телевизора. Только книги, пластинки и мягкий свет торшера.
— Скромно, — сказала Татьяна, щёлкая чайником. — Зато до работы — тридцать секунд.
Я кивнула и подошла к полкам. Русская классика: Чехов, Достоевский, Толстой. Несколько томиков Ахматовой. И — «Ада, или Радости страсти» Набокова.
Я взяла книгу в руки. Обложка потёртая, уголки загнуты. Читаная.
— Вы её недооцениваете, Элис, — раздался голос за спиной.
Я вздрогнула и обернулась. Татьяна стояла в двух шагах, скрестив руки. Ей было тридцать четыре, и в этом неярком свете она казалась старше своих лет — собранной, точной, как строка из позднего Бродского.
— В каком смысле? — спросила я, поправляя очки.
— В том смысле, что вам не хватает нежности.
Я хотела возразить, но чайник щёлкнул, и Татьяна отвернулась — заваривать чай.
— Жасмин, — сказала она, разливая кипяток по чашкам. — Настоящий, китайский. Не то что мы продаём внизу.
Я села на край дивана, держа в руках чашку. Пар поднимался, пахло цветами и чем-то тёплым, уютным.
— Вы давно коллекционируете цитаты для незнакомцев? — спросила я.
— Два года. С тех пор как вы впервые перевернули стакан, чтобы прочитать, что я написала.
Я чуть не поперхнулась.
— Вы заметили?
— Конечно. Вы тогда улыбнулись — впервые за всё время, что я вас видела.
Татьяна села на подоконник, поджав ноги, и сделала глоток. В этом было что-то кошачье — в том, как она устроилась, как придерживала чашку двумя руками, как смотрела поверх пара.
— А вы всегда так пристально наблюдаете за посетителями? — спросила я.
— Только за вами.
Мы помолчали. Дождь за окном перешёл в морось, стучал по подоконнику редкими каплями.
— Расскажите что-нибудь личное, Элис, — попросила Татьяна. — А то я о вас знаю только то, что вы предпочитаете Набокова и миндальное молоко.
— Разве этого недостаточно?
— Недостаточно.
Я вздохнула, откинулась на спинку дивана.
— После развода живу одна. Уже два года. Последний роман был с коллегой, и он закончился... некрасиво.
Татьяна усмехнулась.
— А я думала, у вас кто-то есть. Вы выглядите так, будто вас любят.
— Это маскировка.
Она рассмеялась — коротко, искренне.
— Хорошая маскировка. Дорогая.
Я улыбнулась, но внутри что-то сжалось. Два года одиночества — это не так уж много, но когда тебе тридцать восемь и ты живёшь по расписанию, каждый вечер становится похож на предыдущий.
Татьяна поставила чашку на подоконник и спрыгнула на пол. Босая, с узкими ступнями и покрашенными в тёмно-бордовый ногтями.
— Я запоминаю не только ваш заказ, — сказала она тише. — Я запоминаю, как вы хмуритесь, когда читаете. Как вы держите стакан за края, чтобы согреть пальцы.
Я молчала. Сердце стучало где-то в горле.
Татьяна сделала шаг. Потом ещё один.
— Можно я вас раздену? — спросила она.
— Прямо так? — выдохнула я.
— Прямо так. У меня нет таланта к долгим прелюдиям, Элис.
Я кивнула.
Её пальцы легли на лацканы моего пиджака. Медленно, не отводя взгляда, она стянула его с моих плеч и аккуратно повесила на спинку дивана. Я сглотнула.
Блузка. Пуговицы — одна за другой. Татьяна не торопилась. Её дыхание было ровным, но я видела, как поднимается и опускается грудь под белой футболкой.
Когда блузка сползла с моих плеч, Татьяна наклонилась и поцеловала меня в ключицу — легко, как будто пробовала на вкус.
Я запустила руки в её волосы, нащупала резинку и потянула. Хвост распался, светлые пряди рассыпались по плечам.
— Так лучше, — прошептала я.
Татьяна опустилась на колени. Я почувствовала её губы на животе — тёплые, сухие, невероятно мягкие. Она целовала меня так, будто читала стихи — с расстановкой, с паузами, с пониманием того, что каждое движение имеет значение.
Мои брюки приспустились на бёдра. Её пальцы проникли под резинку белья и замерли.
— Можно? — спросила она снизу вверх.
— Да.
Ладони у неё были тёплые, слегка шершавые от моющего средства. Она стянула с меня бельё, и я осталась стоять перед ней — в расстёгнутой блузке, с брюками на бёдрах, с коленями, которые начали дрожать.
Татьяна притянула меня ближе. Её язык коснулся меня — сначала осторожно, как будто спрашивал разрешения. Потом увереннее, шире, глубже.
Я застонала — негромко, но в тишине квартиры звук показался оглушительным.
— Не сдерживайтесь, — выдохнула она, не отрываясь. — Здесь никто не услышит.
Я вцепилась в её волосы. Мир сузился до одной точки — до её языка, до её губ, до её пальцев, которые входили в меня. Она двигалась медленно, распробовала ритм, подстроилась под мои вздохи.
— Глубже, — попросила я, уже не узнавая собственный голос.
Татьяна послушалась. Её пальцы внутри меня, её язык — снаружи, на самом чувствительном месте. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, и она свободной рукой обняла меня за бедро, поддерживая.
— Я сейчас... — начала я.
— Да, — выдохнула она. — Сейчас.
Оргазм накрыл меня медленной, тягучей, жаркой волной. Я прикусила губу, чтобы не закричать, и Татьяна прижалась губами к внутренней стороне моего бедра, как бы запечатывая поцелуем последнюю судорогу.
— Идите сюда, — сказала она, поднимаясь.
Мы переместились на диван. Я толкнула её на подушки, и она рассмеялась — негромко, с низким, вибрирующим придыханием.
— Теперь моя очередь, — сказала я.
Футболка полетела на пол. Джинсы — следом, со звоном пуговицы о паркет. Татьяна осталась в одних чёрных хлопковых трусах, которые я сняла с неё сама, не отводя взгляда.
Её тело было лёгким, жилистым, с острыми ключицами и маленькой грудью. Тёмные соски, твёрдые от возбуждения. Я целовала её шею, спускаясь ниже. Она вздрагивала под моими губами, как натянутая струна.
— Ты красивая, — сказала я, не узнавая в своём голосе преподавательскую строгость.
— Ты мне льстишь, профессор.
— Я тебе не льщу.
Я легла между её ног. Татьяна согнула колени, и я впервые увидела её всю — открытую, влажную, готовую. Моя ладонь легла ей на бедро и медленно двинулась вверх.
Она застонала, когда мои пальцы коснулись её. Я обводила круги, дразнила, оттягивала. Татьяна выгнулась, вжимаясь в мои пальцы.
— Пожалуйста, — прошептала она.
— Что?
— Войди в меня.
Я подчинилась. Один палец, потом второй. Она была тёплой, тугой, отзывчивой. Ритм нарастал — сначала медленно, потом быстрее. Татьяна вскрикнула, и я закрыла ей рот поцелуем.
— Тише, — шепнула я в её губы.
Её бёдра двигались навстречу моим пальцам. Она тёрлась об моё бедро, впивалась ногтями в мои плечи. Я чувствовала, как её тело натянулось, как каждая мышца напряглась в ожидании.
— Ещё, — выдохнула она. — Ещё, ещё...
Я ускорилась. Татьяна застонала в голос — низко, почти рыдающе, и я почувствовала, как она сжалась вокруг моих пальцев. Её оргазм был быстрым, сокрушительным. Она выгнулась дугой, а потом обмякла, тяжело дыша.
Мы лежали на диване, скинув подушки на пол. Окно запотело. Где-то за стеной урчал холодильник. Татьяна рисовала пальцем круги на моём бедре.
— Теперь вы будете приходить за кофе или за добавкой? — спросила она, растягивая слова.
— А вы как думаете?
Она улыбнулась, потянулась за чашкой с недопитым чаем, сделала глоток и передала мне. Чай остыл, но всё ещё пах жасмином.
Утро наступит скоро. Я знала, что нужно уйти — завтра в девять семинар, нужно выспаться, проверить почту, подготовить слайды. Но я не спешила.
— Который час? — спросила я.
— Половина третьего, — ответила Татьяна, не глядя на часы.
Мы пролежали ещё немного. Потом я села и начала одеваться. Блузка обнаружилась под диваном, пиджак так и висел на спинке. Татьяна следила за мной с дивана, подперев голову рукой.
— Вы очень красивая, когда одеваетесь, — сказала она. — Даже красивее, чем когда раздеваетесь.
Я фыркнула, застёгивая пуговицы.
— Это самый странный комплимент в моей жизни.
— Зато искренний, — она потянулась к кофейному столику, взяла маркер и подписала мой пустой стакан. — Возьмите.
Я взяла. Надпись гласила: «Обращайся — если что».
Я спустилась по узкой лестнице в тёмную кофейню. Прошла между столиками, мимо стойки, мимо стульев, перевёрнутых на столы. Пахло кофе и ванилью.
На улице было тихо. Дождь перестал. В руке — стакан. В голове — её колени на подоконнике. И запах жасмина, смешанный с её запахом на моих пальцах.
Я всё ещё чувствовала её язык на своей коже.

Продолжи с Элис
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Лесби»
ЛесбиПыль и синькаАрхитектор Дарья и прораб Полина остаются вдвоём в раскалённом вагончике на стройке в Барселоне. Спор о несущей стене оборачивается тем, что обе давно хотели сделать друг с другом.
ЛесбиХолодная камера, горячие губыВ ледяном цветочном холодильнике организатор свадеб ссорится с капризной пятидесятилетней флористкой из-за пионов — и внезапно получает поцелуй, который меняет всё. Их вражда оборачивается запретным влечением на глазах у чужой свадьбы.
ЛесбиЗакрытая экспозицияВладелица галереи застаёт после закрытия язвительного арт-критика, который месяц поливал грязью её выставки. Словесная дуэль у инсталляции оборачивается жёстким поцелуем, а затем и ночью в подсобке, где критик внезапно показывает зубы.