Жасмин после закрытия

Жасмин после закрытия

Профессор литературоведения Элис задерживается в кофейне до закрытия, и юная бариста Татьяна приглашает её на чай в квартиру над заведением. Ночной разговор о Набокове переходит в нечто большее, чем просто дегустация жасмина.

📖 9 мин чтения#лесби#первая встреча#незнакомка#нежно
9 мин чтенияШрифт можно увеличить

Среда подкралась незаметно, как срок сдачи курсовой. За окном кофейни моросил ноябрьский дождь, превращая улицы Торонто в размытую акварель, а я сидела за угловым столиком и правила заметки к завтрашней лекции. «Лолита» всегда давалась мне тяжело — не текстом, а реакцией студентов. Они хихикали не там, где нужно, и молчали там, где следовало бы кричать.

Татьяна вытирала кофемашину за стойкой. Я чувствовала её взгляд — короткий, скупой, как строчка из Хемингуэя. Она делала вид, что занята, но через минуту снова поглядывала. Ей шёл этот бежевый фартук поверх простой белой футболки. Светлые волосы стянуты в хвост, на запястье — чёрная резинка на всякий случай.

На моём стакане сегодня красовалась надпись маркером: «Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел».

Я сняла очки, протёрла их краем пиджака и улыбнулась.

— Опять вы за своё, Татьяна.

Она пожала плечами, не прекращая полировать носик кофемашины.

— Это же ваш любимый роман, Элис. Или я ошиблась?

— Не ошиблись. Просто каждый раз жду, что вы напишете что-нибудь из «Дара». Ну, знаете, для разнообразия.

Татьяна хмыкнула и бросила тряпку в раковину.

— «Дар» — для вторников. По средам у нас Набоков-провокатор.

Я сделала глоток. Латте с миндальным молоком и двойным эспрессо — она запоминала заказы так, будто вела картотеку. Это началось месяца три назад. Сначала — просто стакан с моим именем, написанным аккуратным печатным почерком. Потом — короткие «хорошего дня, профессор». Потом — цитаты. Сначала из Толстого, потом из Бродского, а теперь вот — из Набокова.

Посетители разошлись. Я сидела одна в полупустом зале, окружённая запахом кофе и тихим джазом из колонок. Татьяна вышла из-за стойки, перевернула табличку на двери и погасила половину света. Кофейня погрузилась в интимный полумрак, будто сцена после спектакля.

Я начала собирать ноутбук. Пальцы двигались медленно, как будто не хотели уходить.

— Вы всегда уходите последней? — спросила я, складывая провода в сумку.

— Только когда есть ради кого задержаться, — ответила она, не глядя на меня. Её ладонь прошлась по стойке, смахивая невидимые крошки.

Между нами повисло что-то плотное, вязкое, как карамельный сироп. Татьяна прислонилась бедром к стойке и изучала меня — прямо, без улыбки, без заигрывания. Просто смотрела.

— Хотите чай? — спросила она. — У меня наверху. Настоящий, не из пакетиков.

Я замерла, держа портфель в руке.

— Если это приглашение, то я соглашусь.

Она улыбнулась — медленно, уголком рта.

— Это приглашение.

Лестница за служебной дверью была узкой и тёмной. Татьяна шла первой, и её шаги отдавались в бетонных стенах глухим эхом. Я поднималась следом, стараясь не отставать. Пахло картоном и свежевыпеченным хлебом — где-то внизу была кухня.

Квартира оказалась одной большой комнатой. Книжные полки вдоль стен, старый виниловый проигрыватель на комоде, окно, выходящее в кирпичный переулок. Никакого телевизора. Только книги, пластинки и мягкий свет торшера.

— Скромно, — сказала Татьяна, щёлкая чайником. — Зато до работы — тридцать секунд.

Я кивнула и подошла к полкам. Русская классика: Чехов, Достоевский, Толстой. Несколько томиков Ахматовой. И — «Ада, или Радости страсти» Набокова.

Я взяла книгу в руки. Обложка потёртая, уголки загнуты. Читаная.

— Вы её недооцениваете, Элис, — раздался голос за спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Татьяна стояла в двух шагах, скрестив руки. Ей было тридцать четыре, и в этом неярком свете она казалась старше своих лет — собранной, точной, как строка из позднего Бродского.

— В каком смысле? — спросила я, поправляя очки.

— В том смысле, что вам не хватает нежности.

Я хотела возразить, но чайник щёлкнул, и Татьяна отвернулась — заваривать чай.

— Жасмин, — сказала она, разливая кипяток по чашкам. — Настоящий, китайский. Не то что мы продаём внизу.

Я села на край дивана, держа в руках чашку. Пар поднимался, пахло цветами и чем-то тёплым, уютным.

— Вы давно коллекционируете цитаты для незнакомцев? — спросила я.

— Два года. С тех пор как вы впервые перевернули стакан, чтобы прочитать, что я написала.

Я чуть не поперхнулась.

— Вы заметили?

— Конечно. Вы тогда улыбнулись — впервые за всё время, что я вас видела.

Татьяна села на подоконник, поджав ноги, и сделала глоток. В этом было что-то кошачье — в том, как она устроилась, как придерживала чашку двумя руками, как смотрела поверх пара.

— А вы всегда так пристально наблюдаете за посетителями? — спросила я.

— Только за вами.

Мы помолчали. Дождь за окном перешёл в морось, стучал по подоконнику редкими каплями.

— Расскажите что-нибудь личное, Элис, — попросила Татьяна. — А то я о вас знаю только то, что вы предпочитаете Набокова и миндальное молоко.

— Разве этого недостаточно?

— Недостаточно.

Я вздохнула, откинулась на спинку дивана.

— После развода живу одна. Уже два года. Последний роман был с коллегой, и он закончился... некрасиво.

Татьяна усмехнулась.

— А я думала, у вас кто-то есть. Вы выглядите так, будто вас любят.

— Это маскировка.

Она рассмеялась — коротко, искренне.

— Хорошая маскировка. Дорогая.

Я улыбнулась, но внутри что-то сжалось. Два года одиночества — это не так уж много, но когда тебе тридцать восемь и ты живёшь по расписанию, каждый вечер становится похож на предыдущий.

Татьяна поставила чашку на подоконник и спрыгнула на пол. Босая, с узкими ступнями и покрашенными в тёмно-бордовый ногтями.

— Я запоминаю не только ваш заказ, — сказала она тише. — Я запоминаю, как вы хмуритесь, когда читаете. Как вы держите стакан за края, чтобы согреть пальцы.

Я молчала. Сердце стучало где-то в горле.

Татьяна сделала шаг. Потом ещё один.

— Можно я вас раздену? — спросила она.

— Прямо так? — выдохнула я.

— Прямо так. У меня нет таланта к долгим прелюдиям, Элис.

Я кивнула.

Её пальцы легли на лацканы моего пиджака. Медленно, не отводя взгляда, она стянула его с моих плеч и аккуратно повесила на спинку дивана. Я сглотнула.

Блузка. Пуговицы — одна за другой. Татьяна не торопилась. Её дыхание было ровным, но я видела, как поднимается и опускается грудь под белой футболкой.

Когда блузка сползла с моих плеч, Татьяна наклонилась и поцеловала меня в ключицу — легко, как будто пробовала на вкус.

Я запустила руки в её волосы, нащупала резинку и потянула. Хвост распался, светлые пряди рассыпались по плечам.

— Так лучше, — прошептала я.

Татьяна опустилась на колени. Я почувствовала её губы на животе — тёплые, сухие, невероятно мягкие. Она целовала меня так, будто читала стихи — с расстановкой, с паузами, с пониманием того, что каждое движение имеет значение.

Мои брюки приспустились на бёдра. Её пальцы проникли под резинку белья и замерли.

— Можно? — спросила она снизу вверх.

— Да.

Ладони у неё были тёплые, слегка шершавые от моющего средства. Она стянула с меня бельё, и я осталась стоять перед ней — в расстёгнутой блузке, с брюками на бёдрах, с коленями, которые начали дрожать.

Татьяна притянула меня ближе. Её язык коснулся меня — сначала осторожно, как будто спрашивал разрешения. Потом увереннее, шире, глубже.

Я застонала — негромко, но в тишине квартиры звук показался оглушительным.

— Не сдерживайтесь, — выдохнула она, не отрываясь. — Здесь никто не услышит.

Я вцепилась в её волосы. Мир сузился до одной точки — до её языка, до её губ, до её пальцев, которые входили в меня. Она двигалась медленно, распробовала ритм, подстроилась под мои вздохи.

— Глубже, — попросила я, уже не узнавая собственный голос.

Татьяна послушалась. Её пальцы внутри меня, её язык — снаружи, на самом чувствительном месте. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, и она свободной рукой обняла меня за бедро, поддерживая.

— Я сейчас... — начала я.

— Да, — выдохнула она. — Сейчас.

Оргазм накрыл меня медленной, тягучей, жаркой волной. Я прикусила губу, чтобы не закричать, и Татьяна прижалась губами к внутренней стороне моего бедра, как бы запечатывая поцелуем последнюю судорогу.

— Идите сюда, — сказала она, поднимаясь.

Мы переместились на диван. Я толкнула её на подушки, и она рассмеялась — негромко, с низким, вибрирующим придыханием.

— Теперь моя очередь, — сказала я.

Футболка полетела на пол. Джинсы — следом, со звоном пуговицы о паркет. Татьяна осталась в одних чёрных хлопковых трусах, которые я сняла с неё сама, не отводя взгляда.

Её тело было лёгким, жилистым, с острыми ключицами и маленькой грудью. Тёмные соски, твёрдые от возбуждения. Я целовала её шею, спускаясь ниже. Она вздрагивала под моими губами, как натянутая струна.

— Ты красивая, — сказала я, не узнавая в своём голосе преподавательскую строгость.

— Ты мне льстишь, профессор.

— Я тебе не льщу.

Я легла между её ног. Татьяна согнула колени, и я впервые увидела её всю — открытую, влажную, готовую. Моя ладонь легла ей на бедро и медленно двинулась вверх.

Она застонала, когда мои пальцы коснулись её. Я обводила круги, дразнила, оттягивала. Татьяна выгнулась, вжимаясь в мои пальцы.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Что?

— Войди в меня.

Я подчинилась. Один палец, потом второй. Она была тёплой, тугой, отзывчивой. Ритм нарастал — сначала медленно, потом быстрее. Татьяна вскрикнула, и я закрыла ей рот поцелуем.

— Тише, — шепнула я в её губы.

Её бёдра двигались навстречу моим пальцам. Она тёрлась об моё бедро, впивалась ногтями в мои плечи. Я чувствовала, как её тело натянулось, как каждая мышца напряглась в ожидании.

— Ещё, — выдохнула она. — Ещё, ещё...

Я ускорилась. Татьяна застонала в голос — низко, почти рыдающе, и я почувствовала, как она сжалась вокруг моих пальцев. Её оргазм был быстрым, сокрушительным. Она выгнулась дугой, а потом обмякла, тяжело дыша.

Мы лежали на диване, скинув подушки на пол. Окно запотело. Где-то за стеной урчал холодильник. Татьяна рисовала пальцем круги на моём бедре.

— Теперь вы будете приходить за кофе или за добавкой? — спросила она, растягивая слова.

— А вы как думаете?

Она улыбнулась, потянулась за чашкой с недопитым чаем, сделала глоток и передала мне. Чай остыл, но всё ещё пах жасмином.

Утро наступит скоро. Я знала, что нужно уйти — завтра в девять семинар, нужно выспаться, проверить почту, подготовить слайды. Но я не спешила.

— Который час? — спросила я.

— Половина третьего, — ответила Татьяна, не глядя на часы.

Мы пролежали ещё немного. Потом я села и начала одеваться. Блузка обнаружилась под диваном, пиджак так и висел на спинке. Татьяна следила за мной с дивана, подперев голову рукой.

— Вы очень красивая, когда одеваетесь, — сказала она. — Даже красивее, чем когда раздеваетесь.

Я фыркнула, застёгивая пуговицы.

— Это самый странный комплимент в моей жизни.

— Зато искренний, — она потянулась к кофейному столику, взяла маркер и подписала мой пустой стакан. — Возьмите.

Я взяла. Надпись гласила: «Обращайся — если что».

Я спустилась по узкой лестнице в тёмную кофейню. Прошла между столиками, мимо стойки, мимо стульев, перевёрнутых на столы. Пахло кофе и ванилью.

На улице было тихо. Дождь перестал. В руке — стакан. В голове — её колени на подоконнике. И запах жасмина, смешанный с её запахом на моих пальцах.

Я всё ещё чувствовала её язык на своей коже.

Элис

Продолжи с Элис

Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.

💬 На следующее утро я снова у стойки Татьяны, уже без пиджака.💬 Татьяна присылает мне первое сообщение — цитату из «Ады».💬 Вечером я снова задерживаюсь, но сегодня чай предлагаю я.Открыть чат с Элис

Ещё в «Лесби»

Пыль и синькаЛесбиПыль и синькаАрхитектор Дарья и прораб Полина остаются вдвоём в раскалённом вагончике на стройке в Барселоне. Спор о несущей стене оборачивается тем, что обе давно хотели сделать друг с другом.#лесби#офис#первая встреча#незнакомка📖 7 мин💬 продолжить с ПолинойХолодная камера, горячие губыЛесбиХолодная камера, горячие губыВ ледяном цветочном холодильнике организатор свадеб ссорится с капризной пятидесятилетней флористкой из-за пионов — и внезапно получает поцелуй, который меняет всё. Их вражда оборачивается запретным влечением на глазах у чужой свадьбы.#лесби#зрелая#милф#первая встреча📖 9 мин💬 продолжить с ВеройЗакрытая экспозицияЛесбиЗакрытая экспозицияВладелица галереи застаёт после закрытия язвительного арт-критика, который месяц поливал грязью её выставки. Словесная дуэль у инсталляции оборачивается жёстким поцелуем, а затем и ночью в подсобке, где критик внезапно показывает зубы.#лесби#незнакомка#грубо#подчинение📖 11 мин💬 продолжить с Анной
Все рассказы «Лесби»