
Холодная камера, горячие губы
В ледяном цветочном холодильнике организатор свадеб ссорится с капризной пятидесятилетней флористкой из-за пионов — и внезапно получает поцелуй, который меняет всё. Их вражда оборачивается запретным влечением на глазах у чужой свадьбы.
Я распахнула дверь холодильника с такой силой, что пластиковая занавеска хлестнула по металлическому косяку. Ледяной воздух обжёг лёгкие.
— Майя, пионы закрыты. Свадьба через шесть часов. Что мне сказать невесте? Что её букет расцветёт к следующему юбилею?
Майя стояла спиной, склонившись над алюминиевым столом, и не обернулась. Её рабочая рубашка цвета хаки была закатана до локтей, тёмные волосы с серебряными нитями сколоты на затылке деревянной заколкой.
— Скажешь, что пионы раскроются ровно тогда, когда им положено. А не по твоему расписанию, Вера.
Она произнесла моё имя с той особенной интонацией, от которой у меня всегда сводило зубы. Будто пробовала его на вкус и находила слишком пресным.
Я сунула планшет под мышку и шагнула глубже, между стеллажами с вёдрами. В воздухе пахло мокрыми стеблями, эвкалиптом и холодом. Кондиционер гудел ровно, как дорогой автомобиль.
— Ты слишком любишь драматизировать.
Вот теперь она повернулась. Секатор в правой руке блеснул под лампой, лезвия были приоткрыты, будто зёв маленького стального рта. Пятидесятилетняя Майя оглядывала меня не торопясь, и впервые за месяц нашего сотрудничества я почувствовала, что смотрит она не как на досадную помеху.
— Я не драматизирую. Я заставляю цветы подчиняться.
Я фыркнула и подошла ближе, указывая на ряд гортензий слева.
— Тогда заставь их не быть такими бледными. С таким оттенком они похожи на бумажные салфетки.
Майя отложила секатор. Металл звякнул о стол. Она склонила голову, и серебряные нити волос упали на щёку. Её взгляд прошёлся от моих туфель, вверх по чёрным брюкам-дудочкам, задержался на блузке, на цепочке, на губах.
— Ты пришла сюда не из-за цветов.
Сердце пропустило удар. Холод камеры вдруг стал заметнее: он покалывал щёки, забирался под шёлк блузки, полз по рукам мурашками. Я выдохнула.
— Я пришла ровно из-за цветов. Свадьба через шесть часов, если ты забыла.
— Я никогда ничего не забываю. — Майя сделала шаг навстречу, и между нами осталось едва ли полметра. — А вот ты… Ты ненавидишь, когда не контролируешь всё. Даже температуру в этой камере.
Она была права. И от этого внутри становилось жарко, невыносимо жарко, хотя вокруг было четыре градуса. Я попыталась отвести взгляд на корзины с розами, на ряды зелёной упаковочной бумаги, на что угодно, кроме её лица. Но Майя протянула руку, и два холодных пальца коснулись моего подбородка, приподнимая лицо.
Её кожа пахла цитрусом. И чем-то ещё — резким, зелёным, как раздавленный стебель.
— Майя, что…
Она поцеловала меня.
Сначала едва ощутимо, уголком губ, будто пробуя. Верхняя губа скользнула по моей, нижняя чуть прихватила. Я стояла не дыша. А потом её рот накрыл мой по-настоящему, глубоко и влажно, и она прижала меня спиной к металлической полке с вёдрами. Ледяной край впился в лопатки сквозь блузку. Вокруг вздрогнула вода в вёдрах. А её губы были горячими — невозможно горячими посреди этого холода.
Я ответила.
Спор вдруг потерял смысл. Все шесть часов до свадьбы, все пионы и гортензии мира перестали существовать. Остались только её губы, её язык, её дыхание, смешивающееся с моим. Я вцепилась в ворот её рубашки, пахнущей фрезией, и притянула ближе. Майя застонала мне в рот, низко, почти рыча.
Её пальцы всё ещё были на моём подбородке, холодные, как фарфор. А губы — как кипяток. Контраст разрывал меня изнутри, и я целовала её жаднее, злее, словно хотела выпить весь этот жар.
Майя отстранилась первой. Она облизнула губы — свои, на которых остался мой вкус, — и усмехнулась.
— Видишь. Цветы подождут.
Я вытерла рот тыльной стороной ладони. Сердце колотилось под рёбрами. Голос дрожал, и я ненавидела себя за это.
— Это ничего не меняет. Пионы всё ещё закрыты.
Она рассмеялась — низко, с тёмным удовольствием. Потом вышла из холодильника, откинув занавеску, и бросила через плечо:
— Приходи через час. Посмотрим, что раскроется быстрее — они или ты.
Дверь захлопнулась, оставив меня одну среди ледяного пара.
Я смотрела на своё отражение в стеклянной двери. Блузка смята, на шее красное пятно от холода — или от поцелуя. Губы ещё горели. Между ног было горячо и тесно. Внутренний голос, всегда такой рассудительный, шептал: уходи. Немедленно. Забудь. Работай.
Но я уже знала, что вернусь.
Через час в выставочном зале гудел народ. Организаторы, декораторы, ассистенты, парочка нервных представителей казино, которые предоставили площадку. А я пришла на полчаса раньше и делала вид, что проверяю освещение, хотя взгляд то и дело тянулся к углу, где Майя заканчивала свою композицию.
Она переоделась. Тёмно-зелёное платье до щиколотки, высокая причёска, в руках тонкие перчатки. Со спины — само спокойствие. Только плечи напряжены, и я видела это даже за десять метров.
Я подошла ближе, пряча глаза за планшетом.
— Пионы раскрылись.
— Я же говорила. — Она поправила лист папоротника в высокой вазе. — Им нужно время, а не истерика.
— Я не истерила. Я требовала.
Она повернула голову. Глаза блестели под лампами выставки, зрачки расширены, губы поджаты в лёгкой усмешке.
— Требовательность мне нравится. Особенно в постели.
Я потеряла дар речи. Просто замерла с открытым ртом. Майя снова отвернулась к цветам, но её плечи едва заметно вздрагивали от сдерживаемого смеха.
Я огляделась. Зал был почти пуст — только в дальнем конце двое рабочих вешали гирлянду.
— Зачем ты это делаешь, Майя?
— Что именно? — Она держала в руках ленту, оборачивая ею стебли.
— Целуешь меня. Говоришь… такое. Мы ведь едва знаем друг друга.
Она пожала плечами, не оборачиваясь.
— Ты единственная, кто со мной спорит. Остальные боятся.
— Это не повод целоваться в холодильнике.
— Повод был. — Майя затянула узел на ленте и наконец посмотрела на меня. — Я хотела узнать, какая ты на вкус.
Низ живота заныл. Громко, остро, до ломоты в бёдрах. Я сглотнула и тихо спросила:
— И какая?
Она улыбнулась краешком рта.
— Холодная снаружи, горячая внутри. Но я хочу проверить ещё раз — без куртки.
Её пальцы коснулись моего запястья, скользнули вдоль рукава блузки. Тёплые теперь — она была в перчатках, но сняла их. Кожу покалывало.
— Тут люди, — прошептала я.
— Значит, найдём укромное место.
Она взяла меня за руку и повела к отделу с готовыми букетами. За плотными шторами из тяжёлого бархата царил полумрак. Пахло розами, лилиями и холодом. Майя развернула меня спиной к большому деревянному столу и снова поцеловала — на этот раз медленно, глубоко, с тёмным обещанием.
Её губы прошлись по моей шее, прикусили мочку. Я всхлипнула, вцепившись в край стола.
— Тише, — выдохнула она мне в шею, расстёгивая пуговицы блузки одну за другой. — За стеной две сотни гостей.
— Плевать.
Она усмехнулась, освобождая мои плечи. Я потянула вниз молнию её платья, и оно упало к ногам. Под ним — кружевной лиф цвета шампанского, узкие бёдра, тёплая смуглая кожа.
— Ты полжизни прожила, — прошептала я, касаясь её живота, — а красивее всех, кого я видела.
— Полжизни? — Майя толкнула меня на мягкий ворс ковра. — В пятьдесят всё только начинается, моя хорошая.
Она легла сверху и поцеловала меня в грудь, прямо над кружевом. Потом спустила бретельки, обнажая соски, и взяла один в рот. Её язык был горячим, настойчивым; она сосала медленно, по кругу, лёгкими укусами, пока я не зажала рот ладонью, чтобы не застонать слишком громко.
Майя подняла голову и убрала мою руку.
— Не сдерживайся. Мне нравится слышать тебя.
Её пальцы скользнули по моему бедру вверх, отодвигая край трусиков. Я развела ноги, приподняла бёдра, приглашая. Она провела по мне одним пальцем, едва касаясь, и я задрожала.
— Такая мокрая, — прошептала она. — И это после одного поцелуя в холодильнике? Льстит мне, Вера.
— Замолчи и продолжи.
Она рассмеялась и легла между моих ног. Лёгкий поцелуй на внутренней стороне бедра. Ещё один. Ещё. Потом её язык коснулся клитора, и я выгнулась дугой, ударившись затылком о ковёр. Она кружила медленно, то отстраняясь, то прижимаясь всем ртом, и я сама не заметила, как начала умолять:
— Ещё. Не останавливайся. Пожалуйста.
Два пальца вошли в меня, согнулись, нашли нужную точку. Я вцепилась в край стола, опрокинув флористическую губку. Вода растеклась по ковру, но мне было всё равно. Майя подняла голову, губы блестели, и улыбнулась.
— Свадьба подождёт.
Её язык вернулся, набрав темп. Пальцы двигались жёстко, ритмично, задевая клитор большим пальцем. Я чувствовала, как оргазм поднимается изнутри, жаркий и тёмный, от пальцев ног до макушки. В последний момент я закусила костяшку пальца и кончила с тихим вскриком, сжимаясь вокруг её руки.
Спустя минуту мы лежали рядом, тяжело дыша. Одежда в беспорядке, лепестки на коже, свет щипал глаза даже сквозь шторы. Я смотрела в потолок и улыбалась.
— Впервые не думаю о работе, — призналась я.
Майя поднялась на локте, поправила мне блузку на груди, заправила выбившуюся прядь за ухо.
— Букет для невесты готов. А я теперь вижу своё любимое растение, — она легко поцеловала меня в лоб, — тебя.
Я засмеялась, устало потёрла шею. Губы ещё помнили её вкус.
— Какая я тебе растение? Я организатор.
— Значит, из тебя выйдет отличный многолетник. Цветёшь по расписанию, но так красиво, что можно простить опоздание.
Она встала, расправила платье, подала мне руку. Я приняла и, поднявшись, притянула её к себе за талию.
— После банкета я закрываю мастерскую, — прошептала она мне в губы. — Если хочешь, останемся там.
Я уже тянулась к ней, отвечая на поцелуй.
— Я вернусь.
Поздно вечером, после банкета, после всех тостов и беготни, я стояла у двери её мастерской. Внутри горел тёплый свет, и через витрину было видно, что холодильник закрыт.
Майя сидела на деревянном столе, босая, с распущенными волосами. Платье сменила на длинную мужскую рубашку, расстёгнутую у горла. В руке бокал с тёмным вином.
Она не удивилась. Просто подняла глаза и улыбнулась, когда я вошла.
Я подошла между её коленей, положила голову ей на плечо. Пахло вином, медовой свечой и остывающими стеблями.
— Я, кажется, потеряла контроль, — сказала я куда-то в её ключицу.
Майя обняла меня за талию, прижав крепко, по-настоящему.
— Значит, теперь я твой организатор.
Мы целовались медленно, без спора и спешки. Её губы были тёплыми и спокойными, и я понимала: завтра я вернусь сюда. И очень захочу снова поссориться.

Продолжи с Верой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Лесби»
ЛесбиПыль и синькаАрхитектор Дарья и прораб Полина остаются вдвоём в раскалённом вагончике на стройке в Барселоне. Спор о несущей стене оборачивается тем, что обе давно хотели сделать друг с другом.
ЛесбиЖасмин после закрытияПрофессор литературоведения Элис задерживается в кофейне до закрытия, и юная бариста Татьяна приглашает её на чай в квартиру над заведением. Ночной разговор о Набокове переходит в нечто большее, чем просто дегустация жасмина.
ЛесбиЗакрытая экспозицияВладелица галереи застаёт после закрытия язвительного арт-критика, который месяц поливал грязью её выставки. Словесная дуэль у инсталляции оборачивается жёстким поцелуем, а затем и ночью в подсобке, где критик внезапно показывает зубы.