
Закрытая экспозиция
Владелица галереи застаёт после закрытия язвительного арт-критика, который месяц поливал грязью её выставки. Словесная дуэль у инсталляции оборачивается жёстким поцелуем, а затем и ночью в подсобке, где критик внезапно показывает зубы.
Я шла по пустому залу, и мои каблуки отзывались в тишине, как метроном. Выставка «Лабиринт» прожила свои лучшие дни, и теперь, после закрытия, она принадлежала только мне, пыльному воздуху и холодному свету дежурных ламп. По правде говоря, я проверяла не только свет и сигнализацию — я проверяла, как всё это выглядит без зрителей. Иногда мне казалось, что работы дышат глубже, когда на них не смотрят посторонние. Мне было тридцать четыре, и я слишком долго жила с этим ощущением, чтобы спорить.
Шаги я услышала не сразу. Сначала подумала, что это охранник с обходом, но каблуки были выше моих. Обернулась.
Вера, тридцатипятилетняя, стояла у входа в третий зал. Пальто из серой шерсти, распущенные волосы, в руках — программка выставки, свёрнутая в трубочку. Она улыбалась уголком рта, будто только что вышла не из московского вечера, а с собственной колонки в уважаемом журнале, где три последних рецензии были посвящены моим провалам.
— Не бойся, — сказала она, и голос её прозвучал в пустом зале слишком ясно, как будто стекло разрезали. — Я не кусаюсь. По крайней мере, не в залах с охраной.
— Охрана уже ушла, — ответила я. — Как ты вообще сюда попала?
— Через главный вход. Ты забыла закрыть дверь на внутренний замок. — Вера сделала несколько шагов ко мне, не сводя глаз. — Ты всегда оставляешь после закрытия что-то незакрытое.
Это было уже слишком прямой атакой. За месяц она написала, что моя выставка — «аккуратная смерть живописи», что кураторская концепция «вязнет в собственных амбициях, как муха в мёде», и что я, вероятно, «боюсь тишины пустого зала больше, чем пустого холста». Последнее задело сильнее всего. Потому что правда.
— Ты прошла через три зала, — заметила я. — Значит, не так уж тебе здесь противно.
— Мне здесь не противно, — Вера остановилась в двух шагах. — Мне здесь интересно. Иногда тошнит, но это другой регистр.
Она кивнула на центральную инсталляцию — «Лабиринт из холстов». Восемь полотен разного размера, подвешенных на тросах, образовывали кривой проход, в котором человек исчезал по частям: сперва ноги, затем туловище, и на выходе — только тень на дальней стене.
— Восемь выходов, ни одного смысла, — сказала Вера. — Это не лабиринт, Анна, это очередь в гардероб. Пространство, где человек теряет время, но не себя.
— Ты всё меришь по себе, — я скрестила руки на груди. — Твои рецензии похожи на этот лабиринт: чем дальше читаешь, тем меньше понимаешь, к чему тебя вели.
— Я тебя веду, — она прищурилась. — Каждую неделю. Ты читаешь, а потом — я знаю — ты заходишь в зал и смотришь на работы иначе.
— Зачем тебе это?
Вера помолчала. Потом сунула программку в карман пальто и подошла ещё ближе. От неё пахло горькими духами и холодным воздухом с улицы.
— Если тебе так тошно в моих залах, — повторила я, чеканя, — почему ты снова здесь?
Она подняла голову. Смотрела мне в глаза без улыбки.
— Потому что по-другому я к тебе прикоснуться не умею.
Я видела, как дрогнула жилка у неё на шее, когда она это сказала. Видела, как пальцы сжали ремешок сумки. И вдруг — ясно, как вспышка, — поняла, что все её колкости, все эти вывернутые метафоры и надменные подводки были одним длинным письмом. Кривым, ядовитым, но адресованным мне. И в этой ясности не осталось места для осторожности.
Я шагнула к ней, взяла за ворот пальто и притянула к себе. Поцелуй вышел злым — не от нежности, а от того, что за месяц я накопила достаточно злости, которая на вкус оказалась неотличима от голода. Вера вцепилась в мою спину, отступила, потянула меня за собой, и через мгновение моя спина врезалась в натянутый холст — тот самый, с размытым кобальтом. Полотно прогнулось, поймало нас, удержало. Пахло маслом и пылью, а её губы были холодными и твёрдыми, как будто она снаружи успела промёрзнуть, а внутри уже горела.
Я запустила пальцы в её волосы, рванула голову назад, открывая шею. Вера выдохнула мне в рот:
— Так и знала, что ты не из тех, кто сдаётся первой.
— Ты ошибалась.
— Хорошо бы. — Она провела языком по моей нижней губе. — Ты злишься, и это лучше, чем всё, что я могла выдумать.
— Ты выдумала предостаточно.
— Я выдумала это, — прошептала она, — и оно оказалось меньше, чем есть.
Я снова поцеловала её — жёстче, и её ногти прошлись по ткани блузки у меня на груди, зацепили пуговицу. В зале было слишком гулко, слишком много стёкол с улицей, и камеры висели, как свидетели. Я оторвалась от её губ, но Вера, не давая уйти, поймала моё запястье и прикусила костяшку пальца — коротко, до тонкого кольца боли.
— Тебе не привыкать быть в моём кабинете, — сказала я, отбирая руку, — но сегодня мы зайдём с чёрного хода.
Она улыбнулась. В полутьме её лицо казалось вырезанным из чего-то дорогого и опасного.
— Веди.
Подсобка пахла акрилом, пылью и старым деревом. Голая лампа под потолком жужжала, как шмель в банке. Вдоль стены — стеллажи с инструментами, рулоны укрывной плёнки, штабеля багетов. В углу стоял топчан, накрытый выцветшей тканью. Я закрыла дверь на щеколду, и звук металла в маленьком пространстве получился громче, чем хотелось.
— Уютно, — сказала Вера, снимая пальто. Под ним оказалось чёрное платье, узкое, с высоким горлом. — Здесь есть топчан.
— Обойдёмся.
— Как хочешь.
Она подошла вплотную, положила ладони мне на бёдра и подтолкнула к стеллажу. Краска, растворитель, жёсткая кромка полки впились в лопатку. Я потянула вниз её молнию — от горла до поясницы, — и под платьем не оказалось белья. Только горячая кожа и запах духов, ставший глубже.
— Ты пришла без белья, — сказала я.
— Я решила, что если ты выставишь меня за дверь, то хотя бы будет весело замёрзнуть.
Я расстегнула её платье до конца, стянула с плеч. Оно упало к ногам серой лужицей. Вера стояла передо мной обнажённой, и в тусклом свете её тело казалось нарисованным — острые ключицы, маленькая грудь с тёмными сосками, впалый живот. Она не смущалась. Смотрела, как я смотрю, и от этого у меня пересохло во рту.
— Теперь ты, — сказала она. — Раздевайся.
— Я не люблю приказы.
— Врёшь. Каждый раз, когда открываешь выставку, ты ждёшь, что кто-нибудь придёт и прикажет тебе снять хотя бы маску.
Я медленно расстегнула блузку. Вера следила за моими пальцами, и я видела, как тёмнеют её глаза. Потом брюки, бельё. Осталась только в своих шпильках, и Вера, окинув меня взглядом с ног до головы, шумно выдохнула.
— Вот теперь ты на себя похожа.
Она первая коснулась меня. Не так, как я ожидала, — не резко, а как будто пробовала фактуру: подушечками пальцев по груди, по рёбрам, по животу. Я стиснула зубы, чтобы не застонать слишком рано. Между ног уже было влажно и тесно. Вера наклонилась, провела языком по моему соску, обвела его медленно, по кругу, затем втянула в рот. Я сжала её волосы, притянула ближе.
— Не торопишься, — сказала я севшим голосом.
— Я месяц тебя ждала. Теперь не спешу.
Она опустилась ниже, оставляя влажный след по моему животу, и когда её губы коснулись внутренней стороны бедра, я чуть не ударилась затылком о полку. Вера подняла одну мою ногу, закинула себе на плечо. Моя шпилька упёрлась ей в спину, но она не заметила. Я смотрела сверху вниз на её макушку, на то, как она целует меня там, где я уже текла, — и это было до того откровенно, что я на секунду закрыла глаза.
Первый мазок языком — медленный, от низа к клитору. Второй — уже увереннее, раздвигая. Она знала, что делала. Не дразнила, не играла: она брала. Губы сомкнулись на клиторе, и я застонала в голос. Пальцы вцепились в край полки. Вера прижала моё бедро второй рукой, не давая свести ноги, и продолжила — ритм нарастал, язык становился жёстче, быстрые круги сменялись посасыванием. Всё внутри сжалось в горячий узел.
— Вера… — только и выдохнула я.
Она не ответила. Вместо этого ввела в меня два пальца, и я вскрикнула. Она начала двигать ими — глубоко, с поворотом, — не сбиваясь с ритма рта. Вторая рука впилась в мою ягодицу. Я поплыла. Подсобка, запах краски, жужжание лампы — всё отошло на край сознания. Остался только нарастающий жар и её язык, и пальцы внутри, и этот взгляд, который — я знала — она не отрывала от меня.
Я кончила, вцепившись ей в волосы, содрогаясь всем телом, и мой стон разбился о низкий потолок. Вера поднялась, облизнула губы. Шпилька всё ещё была у неё на плече, и она аккуратно сняла мою ногу.
— Неплохо для критика, — сказала я, пытаясь отдышаться.
— Это была разминка.
Она взяла меня за запястья и толкнула к топчану. Я упала на него спиной, и ткань пахла пылью и чем-то чужим. Вера нависла сверху, оседлала моё бедро, и я почувствовала, какая она мокрая — горячая полоса на моей коже.
— Ты привыкла, что все целуют тебе руку, — сказала она, наклоняясь к моему уху. Голос стал ниже, обволакивающим. — А я хочу, чтобы ты просила.
Она стиснула мои запястья над головой. Не больно — но крепко, не оставляя сомнений. Я дёрнулась — больше для вида. Внутри всё поплыло, и я почувствовала, как от её слов, от её власти — надо мной, надо всей этой ситуацией — моё собственное возбуждение вспыхнуло снова, с новой силой.
— И чего же ты хочешь? — спросила я, но голос предательски дрогнул.
— Чтобы ты сказала: «Прошу тебя, Вера».
Я молчала. Она наклонилась ниже, прикусила мочку моего уха, затем шею — сильно, до отметины. Я выгнулась. Её свободная рука легла на мою грудь, сжала без церемоний, большой палец прошёлся по соску.
— Скажи, — повторила она.
— Прошу тебя, Вера.
— Умница.
Она перевернула меня на живот. Прижала коленом к топчану, поцеловала между лопатками, затем ниже — по позвоночнику, до копчика. Я уткнулась лбом в сгиб локтя. Её ладони раздвинули мои бёдра, и я услышала её дыхание у самого моего естества. Потом её язык прошёлся по всей длине, и я застонала в ткань.
Она мучила меня медленно. Облизывала, отстранялась, снова приникала, и я не могла понять, где заканчивается пытка и начинается награда. В какой-то момент я сама подалась назад, и она коротко засмеялась, стиснула мои ягодицы.
— Тебе нравится, когда тебя ставят на место, Анна.
— Заткнись. Продолжай.
За это я получила шлепок по бедру — лёгкий, сухой, звонкий в маленькой комнате. И от него — от звука, от жжения, от неожиданности — внутри полыхнуло так, что я чуть не разрядилась сразу. Вера вернулась к работе: язык, пальцы, снова язык, ритм становился жёстче, глубже. Она проникла двумя пальцами сзади — сразу, не спрашивая. Я вскрикнула. Боль и наслаждение сплелись, и я сама насаживалась на её руку, подгоняя темп.
Когда вторая волна оргазма накрыла меня, перед глазами вспыхнуло белым. Я выгнулась, как натянутая тетива, и упала на топчан, ловя ртом воздух, пахнущий скипидаром.
Вера легла рядом. Некоторое время мы просто дышали. Потом она поцеловала мою спину, и мы снова нашли друг друга — уже без борьбы, почти лениво. Ночь шла на убыль.
Проснулась я от холода. Окно в подсобке не было утеплено, и рассвет просачивался через щель в ставне серой полосой. Вера сидела на краю топчана, спиной ко мне, и собирала волосы в пучок. Я смотрела на её острые лопатки, на красные следы моих ногтей на её плече и думала, что в горле ночует кофе из автомата в коридоре — выдохшийся, но настойчивый.
— Напишешь про это рецензию? — спросила я сдавленно.
Вера обернулась. Улыбка у неё была усталая, но тёплая.
— А ты выставишь мою заметку в зале?
— Может быть. В рамке.
— Твои спонсоры не переживут.
— Переживут. Мне не привыкать.
Она встала, потянулась, надела платье. Я наблюдала, как она одевается, и внутри поднималось что-то, чему я пока не могла подобрать имя. Вера подняла пальто, накинула, снова посмотрела на меня. Я всё ещё лежала обнажённой на топчане, прикрытая только старым пледом, и мне не хотелось двигаться.
— Мне не нужна публикация, — сказала она уже у двери. — Я хотела вывести тебя из себя — и, кажется, вывела.
Я не ответила. Она открыла щеколду, дверь скрипнула. Вера постояла секунду, глядя в темноту коридора.
— Не хочу, чтобы ты уходила, — сказала я.
Она оглянулась. Глаза у неё были как вчера — без улыбки, серьёзные, тёмные.
— Я знаю, — ответила она.
И вышла. Через чёрный ход, не оборачиваясь, пока не дошла до поворота. Там всё-таки обернулась — на долю секунды, — и скрылась за дверью. Через пару минут я услышала, как сработала сигнализация на служебной двери, и тишина снова легла на галерею, как стеклянный колпак.
В подсобке ещё пахло нами. Краской, пылью, её духами. Я села на топчане, прижав плед к груди, и подумала, что следующая рецензия будет убийственной. Или не будет вообще.
И не знала, что страшнее.

Продолжи с Анной
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Лесби»
ЛесбиПыль и синькаАрхитектор Дарья и прораб Полина остаются вдвоём в раскалённом вагончике на стройке в Барселоне. Спор о несущей стене оборачивается тем, что обе давно хотели сделать друг с другом.
ЛесбиЖасмин после закрытияПрофессор литературоведения Элис задерживается в кофейне до закрытия, и юная бариста Татьяна приглашает её на чай в квартиру над заведением. Ночной разговор о Набокове переходит в нечто большее, чем просто дегустация жасмина.
ЛесбиХолодная камера, горячие губыВ ледяном цветочном холодильнике организатор свадеб ссорится с капризной пятидесятилетней флористкой из-за пионов — и внезапно получает поцелуй, который меняет всё. Их вражда оборачивается запретным влечением на глазах у чужой свадьбы.