
Шов на запястье
Ночная смена в новосибирской больнице: юная медсестра случайно режет ладонь, и неприступная нейрохирург Ксения впервые обращает на неё внимание. Обработка раны оборачивается близостью, которая изменит всё.
Кровь закапала на кафель раньше, чем я поняла, что порезалась. Тонкая струйка побежала по ладони, сорвалась с мизинца и оставила на белой плитке три рваные кляксы. Лоток, который я вынимала из сухожара, оказался с зазубриной — теперь я это знала. А тогда просто стояла и смотрела, как красное растекается по линиям ладони, будто кто-то нарисовал мне вторую судьбу.
В коридоре раздались шаги. Я узнала их безошибочно: Ксения всегда ходила так, словно пол сам подстилался ей под подошвы, — быстро, ровно, не оглядываясь по сторонам. Тридцать четыре года, нейрохирург, лучшая в отделении. И она никогда, ни разу за четыре месяца моей работы, не смотрела на меня дольше секунды. Просто проходила мимо, обдавая запахом антисептика и чего-то горьковатого — наверное, её духов. А я задерживала дыхание каждый раз.
Шаги стихли за моей спиной. Я услышала, как она остановилась.
— Руку покажи.
Голос низкий, ровный. Я обернулась. Ксения стояла в дверях процедурного, скрестив руки на груди, и смотрела на мою ладонь. Нет, на меня. Её взгляд задержался дольше секунды. Дольше пяти. Потом она подошла, взяла моё запястье и повернула рану к свету.
— Промыть надо. Пошли.
Она развернулась и пошла по коридору, не сомневаясь, что я иду следом. И я пошла. В ординаторской горела только настольная лампа — жёлтый конус света на столе, в котором плясали пылинки.
— Садись.
Я села на край кушетки. Ксения сняла халат, бросила его на спинку стула и осталась в голубом хирургическом костюме. Открыла шкафчик, достала флакон хлоргексидина, стерильные салфетки, упаковку с нитью. Запах антисептика перебил всё, но сквозь него я всё равно чувствовала её духи — горьковатые, с ветивером и чем-то холодным, как предзимний воздух.
Она наклонилась над моей ладонью без перчаток. Её пальцы были тёплыми, сухими, очень уверенными — и всё же я заметила, как дрогнула рука, когда она поднесла иглу.
— Ты всегда такая тихая? — спросила она, не поднимая глаз.
— А ты всегда такая внимательная?
Уголок её рта дёрнулся. Игла вошла в кожу, и я вздрогнула не от боли, а от того, что её большой палец оказался на моём запястье. Ксения замерла.
— Не дёргайся, — сказала она. И её палец остался.
Она затянула шов — три аккуратных стежка — и заклеила всё пластырем. Её рука всё ещё лежала на моём запястье, и я почувствовала, что она считает пульс. Мой пульс бился, как сумасшедший.
— Страшно? — спросила Ксения.
— Нет, — соврала я.
Она убрала инструменты в лоток, поднялась, чтобы отнести их к раковине. Я смотрела на её спину, на то, как хирургический костюм обтягивает лопатки, и зачем-то сказала:
— Я боюсь темноты. И пустых коридоров.
Ксения обернулась. Полумрак сделал её лицо резким, как в операционной.
— Тогда закрой глаза. Здесь не темно.
Я закрыла. Сердце колотилось где-то в горле. Тишина. Потом шорох шагов — она подходила ближе. Потом запах ветивера снова ударил в нос, но теперь рядом, близко. Я слышала её дыхание.
— Что ты чувствуешь? — спросила Ксения. Голос был тише, чем в коридоре.
— Тебя.
И тогда её губы оказались возле моего уха. Не касались, но дыхание щекотало шею, спускалось к ключице, и всё внутри меня сжалось в тугую пружину.
— Открой глаза.
Я открыла. Она стояла вплотную — так близко, что я видела тёмную радужку её глаз и еле заметную ниточку шрама над бровью. Ксения смотрела на меня, не мигая, и я вдруг поняла, что это тот самый взгляд, которым она, наверное, смотрит на операционное поле. Только сейчас полем была я.
— Ты дрожишь, — сказала она.
— Холодно.
— Нет. Тебе не холодно.
Она взяла моё лицо в ладони — тёплые, шершавые от антисептика пальцы — и поцеловала. Нежно, но так уверенно, что все мои мысли разлетелись вдребезги. Её губы были сухими, с привкусом кофе и мяты. Я ответила, и поцелуй стал глубже. Её язык скользнул в мой рот, и я застонала, сама не узнав своего голоса.
Ксения отстранилась ровно настолько, чтобы стянуть с меня кофту. Мои волосы рассыпались, резинка упала на пол. Она толкнула меня на кушетку, но мягко — будто укладывала на операционный стол, где ей предстояло работать.
— Я в операционной не дрожу, — сказала она, нависая сверху. Она расстегнула куртку хирургического костюма, и под ней оказался только спортивный топ. — Никогда. А сейчас у меня пальцы трясутся. Ты понимаешь, что это значит?
Я не ответила. Вместо этого запустила пальцы в её короткие тёмные волосы и притянула к себе. Ксения выдохнула мне в шею, и её язык прошёл по моей ключице — влажная полоса, от которой я выгнулась ей навстречу.
Она расстегнула мои медицинские брюки, стянула их вниз, и её ладонь накрыла меня через трусики. Я вцепилась в её плечи. Она была горячей, сильной, и от её запаха кружилась голова.
— Ты пахнешь йодом и летом, — прошептала Ксения, стаскивая с меня трусики. — А ты — кофе и снегом, — выдохнула я, и она усмехнулась.
Её пальцы раздвинули складочки, и я закусила губу, царапая ногтями её спину. Ксения не торопилась. Она гладила меня, изучала, как изучают анатомию, — сосредоточенно, но с каким-то жадным любопытством. Потом наклонилась и провела языком по солёной коже, и я вскрикнула.
— Тихо, — шепнула она, не отрываясь. — Смена ночная, но у стен есть уши.
Я зажала рот ладонью — той самой, зашитой, — и замотала головой. Ксения делала что-то невероятное языком, и её пальцы одновременно вошли в меня, сначала один, потом два. Движения становились глубже, ритмичнее, и я уже не могла дышать, только выгибалась на узкой кушетке, упираясь пятками в её край.
Она подняла голову, её губы блестели.
— Смотри на меня.
Я открыла глаза. В полумраке её лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, упрямый рот, тёмные зрачки, съевшие радужку. Она не отводила взгляда, пока её пальцы двигались во мне всё быстрее. Я кончила, выгнувшись дугой и застонав в собственную ладонь, и мир развалился на осколки.
Потом мы лежали на узкой кушетке, прижавшись друг к другу. Ксения накинула на нас клетчатое одеяло с полки. Её пейджер мигал на столе — я видела зеленоватый свет боковым зрением, — но она не двигалась.
— Я не засыпаю с кем-то. Почти никогда, — сказала она в темноту.
Я прижалась к её спине, уткнулась лбом в её позвоночник. Её кожа пахла хлоргексидином, ветивером и мной. Моя ладонь легла на её живот, и Ксения накрыла её своей ладонью, переплела наши пальцы и медленно потянула вниз.
— Ещё? — спросила она тихо, и я кивнула ей в спину.
Её рука вела мою, показывая ритм, и я чувствовала, как она вздрагивает от моих прикосновений. Она была влажной, горячей, и её дыхание сбивалось. Я целовала её позвоночник, считая выступы позвонков губами, и слушала, как её стоны становятся всё громче. Ксения не умела быть слабой, даже сейчас она задавала темп, сжимая мою руку и подаваясь навстречу. Когда она наконец выгнулась и замерла, из её горла вырвался низкий звук — почти всхлип, — и это было лучшее, что я слышала в своей жизни.
Мы так и заснули — сплетённые, как два провода.
Проснулась я оттого, что в макушку дышало теплом. Её рука лежала на моей груди, тяжёлая и спокойная. Пейджер на столе вибрировал, подскакивая, зелёный свет метался по стенам.
Ксения пошевелилась. Провела ладонью вниз, по рёбрам, к моему бедру, и замерла.
— Опять Соколов со своей травмой, — пробормотала она хриплым со сна голосом. — Придётся идти.
Она поцеловала меня в плечо — коротко, но с нажимом — и резко встала. Я осталась лежать на кушетке, наблюдая, как она одевается. Хирургический костюм, потом белый халат. Когда она подняла руки, чтобы собрать волосы, я увидела на её рёбрах татуировку — тонкий штрихкод. Захотелось провести по нему пальцем, но я не пошевелилась.
— Это было один раз? — спросила я, глядя, как она завязывает хирургические брюки на лодыжках.
Ксения обернулась. Усмехнулась, но не зло.
— А ты хочешь продолжение?
Я молчала. Она надела шапочку, поправила воротник, взяла пейджер.
— Вот и я не знаю, — сказала она и вышла.
День начался как всегда: капельницы, таблетки, пациенты, гул голосов в столовой. Ксения прошла мимо меня в коридоре с двумя другими врачами — даже не повернула головы. Я стояла с лотком, и что-то внутри меня оборвалось. Ну конечно. Одна ночь. Я забыла, что она — нейрохирург, а мне двадцать один, и я младший медперсонал.
Но когда я сунула руки в карманы халата, в правом лежало что-то мягкое. Хирургическая шапочка. Её шапочка. Я развернула её, и внутри оказался сложенный вдвое листок.
«Ординаторская, двадцать два ноль-ноль. Без порезов».
— Ты чего замерла? — спросила медсестра Оля, проходя мимо.
— Всё нормально, — сказала я, сжимая шапочку в кармане.
В двадцать два ноль-ноль я вошла в ординаторскую. Ксения сидела на кушетке, листала журнал «Вопросы нейрохирургии». Она подняла глаза, и впервые за день посмотрела на меня дольше секунды.
— Дверь заперла?
— Да.
Я подошла, взяла журнал из её рук и отбросила в сторону. Потом толкнула её к столу — она оперлась ладонями о столешницу, и я села на её бёдра. Ксения смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах горело что-то тёмное, похожее на удивление.
— Ты весь день делала вид, что меня нет, — сказала я, расстёгивая её брюки.
— А ты весь день носила мою шапочку в кармане, — ответила она, запрокинув голову, когда моя ладонь скользнула в её трусики.
— Это не ответ.
— Это лучше, чем ответ.
Я зажала ей рот ладонью с повязкой и почувствовала её губы на шраме. Она смотрела на меня, не отрываясь, пока мои пальцы входили в неё. Ксения была узкой, горячей, и её бёдра двигались в такт моим движениям. Свободной рукой она рванула мою кофту вверх и ладонью накрыла мою грудь. Я тёрлась о неё, чувствуя, как нарастает жар между нами.
— Сильнее, — шепнула она, и я подчинилась.
Кушетка жалобно скрипнула. Потом раздался сухой треск, и мы рухнули на пол — ножка подломилась. На секунду повисла тишина, а потом Ксения расхохоталась. Я никогда не слышала, как она смеётся, — это было похоже на треск льда весной.
— Мебель в этой больнице даже для экстренных случаев не приспособлена, — сказала она, отдышавшись.
Мы лежали на полу, на сбившемся одеяле, и смеялись, пока пейджер снова не заорал.
— Если приёмное узнает, что нейрохирург трахает медсестру ночью, будет весело, — сказала я.
Ксения перестала смеяться. Посмотрела на меня серьёзно.
— Если бы это не было серьёзно, ты бы уже ушла.
Она встала, натянула брюки, бросила мне мою кофту. Потом подошла, сняла с моей головы свою шапочку — я и не заметила, что надела её, — и натянула себе на волосы. Поправила воротник, взяла пейджер.
— Завтра, — сказала она, не оборачиваясь. — После обхода.
Дверь закрылась. Я осталась сидеть на полу среди обломков кушетки, прижимая к лицу рукав халата, который пах ветивером, антисептиком и ею.

Продолжи с Аней
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Лесби»
ЛесбиПыль и синькаАрхитектор Дарья и прораб Полина остаются вдвоём в раскалённом вагончике на стройке в Барселоне. Спор о несущей стене оборачивается тем, что обе давно хотели сделать друг с другом.
ЛесбиЖасмин после закрытияПрофессор литературоведения Элис задерживается в кофейне до закрытия, и юная бариста Татьяна приглашает её на чай в квартиру над заведением. Ночной разговор о Набокове переходит в нечто большее, чем просто дегустация жасмина.
ЛесбиХолодная камера, горячие губыВ ледяном цветочном холодильнике организатор свадеб ссорится с капризной пятидесятилетней флористкой из-за пионов — и внезапно получает поцелуй, который меняет всё. Их вражда оборачивается запретным влечением на глазах у чужой свадьбы.