
Двое суток в одной каюте
Сорокавосьмилетняя капитан рыболовного судна и тридцатипятилетняя морской биолог заперты штормом в тесной каюте. Напряжение между ними, копившееся неделями, находит выход в долгую ночь, после которой они не спешат возвращаться на палубу.
— Держим курс на двести шестьдесят! Обороты не сбавлять!
Голос Галины перекрывал вой ветра, бившего в стёкла мостика мокрыми плетьми. Судно тяжело взбиралось на очередной вал, на секунду зависало и проваливалось вниз, сотрясаясь всем корпусом. Елена стояла у правого борта, вцепившись в металлический поручень так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела на приборы, на сплошную стену воды за стеклом, но взгляд то и дело возвращался к широкой спине капитана.
Галина стояла у штурвала, расставив ноги, и удерживала равновесие с той естественной прочностью, с какой держится на палубе человек, проведший в море больше четверти века. Слева от неё мигали огни навигационной панели. Справа по стеклу хлестал ливень.
— Долго ещё? — Елена повысила голос, но ветер сожрал половину слов.
Галина обернулась через плечо, оценивающе оглядела её — стоящую, бледную, мокрую от брызг, залетевших через неплотно закрытый люк.
— Вниз, в каюту. Живо.
— Я могу помочь…
— Поможешь тем, что не будешь болтаться под ногами. — Галина резко кивнула в сторону трапа. — Степанова на вахте. Ты — вниз. Я сейчас приду.
Елена открыла рот, но новый удар волны швырнул судно вбок. Она упала бы, если бы не поймала рукой край стола. Галина даже не покачнулась.
— Вниз, — повторила она тише, но так, что спорить не хотелось.
Каюта оказалась теснее, чем Елена представляла. Две узкие койки друг над другом, откидной столик, закреплённый на петлях, металлический рундук, пара крючков для одежды. Пахло соляркой, мокрой шерстью и чем-то ещё — солёным, холодным, как забытое на палубе бельё после шторма.
Елена опустилась на нижнюю койку и нервно рассмеялась, стягивая с волос мокрую резинку.
— Я думала, мы перевернёмся.
Галина вошла следом. Каюта сразу сделалась ещё меньше. Она стянула штормовку — тяжёлую, насквозь мокрую, повесила её на крюк, не глядя, давним отработанным движением. Под штормовкой оказался тёмный свитер грубой вязки, прилипший к плечам и груди.
— Перевернулись бы — не разговаривали бы.
Она повернулась, и Елена впервые за несколько недель экспедиции оказалась так близко к ней — к запаху её одежды, к жёсткой складке у рта, к глазам, которые, оказывается, были не серыми, а светло-голубыми, как вылинявшая от времени джинса.
— Раздевайся, — коротко сказала Галина. Заметив взгляд Елены, добавила: — Мокрое. Простудишься.
Елена расстегнула рубашку. Пальцы не слушались. Качка швыряла судно, и каждые несколько секунд ей приходилось упираться ногами, чтобы не сползти с койки. Галина тем временем села на пол, привалившись спиной к рундуку, и принялась перебирать снасти в деревянном ящике — крючки, леску, грузила. Движения её были скупыми, точными, как будто никакого шторма за железной дверью не было.
— Ты всегда такая? — спросила Елена, оставшись в тонкой серой футболке.
— Какая.
— Спокойная.
Галина усмехнулась углом рта, не поднимая головы.
— Море не терпит лишнего. И лишних.
— Я не лишняя.
Елена сама не ожидала, что скажет это так резко. Галина подняла голову. Между ними повисла пауза, в которой где-то высоко над ними судно снова взобралось на волну и тяжело рухнуло вниз.
— Не лишняя, — согласилась Галина через несколько секунд. Глаза её смотрели изучающе. — Только слишком смотришь.
Елена отвела взгляд первой.
Первую ночь они почти не спали. Качка не утихала, волны били в борт с тем упорством, с каким заколачивают гвозди. Галина дважды выходила на мостик, возвращалась мокрой, говорила коротко: «Держимся». Елена лежала на верхней койке, слушала, как скрипит корпус, как позвякивают карабины на спасательных жилетах, и думала о том, что там, наверху, в сером месиве, где не различаешь неба и моря, остаются три человека.
Под утро шторм начал стихать. Судно по-прежнему качало, но уже не швыряло. Елена спустилась вниз, села на краешек койки Галины.
— Ты спишь?
— Нет.
— Прости, если я мешаю. Я не хотела.
Галина лежала на спине, закинув руку за голову. Свет в каюте был выключен, но через иллюминатор сочился серый предрассветный сумрак. Елена видела её профиль — линию носа, очертание губ, кадык, выступающий над воротом свитера.
— Я боялась не шторма, — сказала Елена тихо. — Я боялась, что ты не захочешь меня видеть.
Тишина в каюте стала глубже. Даже скрип корпуса словно сделался тише.
— Ты мне мешала, — отозвалась Галина. Голос её прозвучал ровно, без упрёка. — Слишком смотришь.
— А если я не могу иначе?
Галина не ответила. Она села — медленно, по-своему, с той экономной силой, которая чувствовалась в каждом её движении. Поставила босые ноги на холодный металлический пол. Помолчала.
— Здесь двое суток ещё сидеть.
— Я знаю.
— Тесно.
— Я знаю.
Галина подняла на неё взгляд. Сумрак делал её лицо резким, как на старой фотографии.
— Ты понимаешь, что это ничем хорошим не кончится?
Елена выдержала её взгляд.
— Уже началось.
Галина долго смотрела на неё. Её ладонь скользнула вниз, накрыла колено Елены — спокойно, будто проверяя что-то. Пальцы у неё были прохладные, жёсткие, с грубой кожей. Елена почувствовала это прикосновение сразу всей ногой, от колена вверх по бедру.
— Я старше тебя на тринадцать лет.
— Я знаю.
— И я не танцую.
— Я не прошу.
Галина усмехнулась — коротко, криво. Пальцы её слегка сжались на колене.
— Как восемь лет в экспедициях, — сказала она, — живёшь одна?
— Разведена. Три года.
— Причина?
— Не сошлись. — Елена чуть качнула головой, убирая с лица прядь. — Ему не нравились мои моря. Его любимым цветом был бордо. Мой — цвет волны.
— Дурацкая причина.
— Поэтому и развелись.
Галина убрала ладонь. На секунду Елене показалось, что всё кончилось, оборвалось — но Галина просто переменила позу, села напротив, на край стола, и теперь их колени почти соприкасались.
— Расстегни, — сказала она.
— Что?
— Свою рубашку. Или что на тебе.
Елена приподняла бровь, колеблясь. Потом медленно, не сводя с Галины глаз, расстегнула верхнюю пуговицу, вторую, третью. Ткань разошлась, открыв ключицы, ложбинку между грудей. Галина смотрела не отрываясь — не так, как смотрел бы мужчина. Тяжелее. Спокойнее. Будто запоминала.
— Красивая, — произнесла она без интонации.
— Ты тоже.
Галина хмыкнула.
— Сорок восемь. Шрам. Штормом побита. Какая красота.
— Настоящая.
Елена сняла рубашку с плеч, бросила её в сторону. Осталась в футболке. Галина смотрела на неё снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего общего с сомнением.
— Ты вообще понимаешь, на что шла, когда ехала сюда?
— Надеялась. Мне тридцать пять, и я знаю, чего хочу.
— На что?
— Что шторм когда-нибудь случится, — сказала Елена, и щёки у неё вспыхнули, но голос не дрогнул.
Галина рассмеялась — впервые за всё время, открыто, низко.
— Сумасшедшая.
— Возможно.
Галина встала. Каюта снова сделалась крошечной, потому что она оказалась совсем рядом. Елена вдохнула. От Галины пахло потом, солью, старой эмалью и ещё — слабо, тонко — сушёным лавровым листом, как в камбузе по утрам.
— Сними футболку, — сказала Галина.
Голос её изменился. Теперь это был не капитан, отдающий приказы. Но и мягкости в нём не прибавилось. Просто глубже, ниже, с той сдерживаемой силой, которую Елена давно мечтала услышать от неё наедине.
Елена стянула футболку через голову. Соски сжались от холода, хотя натоплено было достаточно. Галина подняла руку и провела тыльной стороной ладони по её шее, от уха к плечу. Пальцы пахли солью.
— Дыши, — велела она.
Елена сглотнула.
— Я дышу.
— Нет. Ты затаилась.
Галина наклонилась к ней. Медленно. Давая время отшатнуться. Елена не отшатнулась.
Поцелуй оказался не таким, как Елена представляла. Он был медленным, почти осторожным, с привкусом соли и табака — Галина, оказывается, курила на мостике, но раньше никогда не позволяла себе подходить близко. Елена запустила пальцы в её короткие волосы, потянула к себе. Галина издала низкий звук, и от этого звука у Елены ослабли колени.
— Сядь, — проговорила Галина ей в губы. — Сядь на койку.
Елена села. Галина опустилась перед ней, расстегнула пояс на её джинсах. Светало. Серый свет из иллюминатора стекал по обнажённым плечам, по животу, по рукам, стягивающим джинсы вниз.
— Я хочу чувствовать тебя всю, — выдохнула Елена, помогая ей, приподнимая бёдра.
— Будет тебе.
Галина стянула с неё бельё. Провела ладонями по бёдрам — от коленей вверх, медленно, тяжело. Елена почувствовала, как внутри всё сжимается от предвкушения.
— Ляг.
Елена легла на узкую койку, закинула руку за голову, упёрлась другой в холодную переборку. Галина смотрела на неё сверху, стоя между её разведённых коленей. Потом стянула через голову свой свитер, сняла брюки. Тело у неё было как у человека, привыкшего к тяжёлой работе, — жилистое, с небольшими грудями, с длинным белым шрамом через левое предплечье. Елена протянула руку, коснулась шрама.
— Старый, — сказала Галина.
— Расскажешь.
— Когда-нибудь.
Она легла рядом, боком, прижимаясь всем телом, и Елена выгнулась ей навстречу, вбирая её тепло, её грубоватую кожу, её дыхание. Галина целовала её шею, плечи, спускалась ниже — к груди, беря сосок в рот, обводя его языком, прикусывая так, что Елена вскрикивала и прижимала её голову руками.
Руки Галины всё это время не оставались неподвижны. Одна скользнула вниз, накрыла живот, пальцы пробежали по краю лобка. Елена раздвинула ноги шире, прогибаясь.
— Внутри, — попросила она.
— Я сама знаю, где.
Галина проникла в неё. Не глубоко, одним пальцем, но Елене показалось, что каюта хлынула в неё вся — качка, соль, тёмная вода, жар тел. Она застонала, сжав пальцы на затылке Галины.
— Не останавливайся.
— Здесь я решаю.
Галина добавила второй палец, повернула кисть, нащупывая что-то внутри. Елена задохнулась. Её бёдра задвигались ей навстречу, в такт, её ступни упирались в металлический край койки, скрипящий при каждом движении.
— Тише, — шепнула Галина, хотя сама не отводила руку. — Услышат.
— Пусть слышат.
— Елена.
— Пожалуйста… ещё…
Галина опустилась ниже. Пальцы её на секунду вышли, и Елена готова была застонать от пустоты. Но тут же почувствовала горячий язык, прижавшийся к набухшему клитору, и вскрикнула, выгнувшись дугой. Галина держала её бёдра обеими руками, не давала отстраниться, и её рот был нежный, размеренный, беспощадный в своей точности.
— Боже… — выдохнула Елена, сжимая простыню. — Галина…
Галина не ответила. Она погружалась в неё языком, пальцами, всем телом, ловя каждое её движение. Елена стонала в голос, уже не сдерживаясь, и судно под ними качалось, как колыбель. Скрип пружин, их дыхание, далёкий шум воды — всё сплелось в один ритм.
— Иди сюда, — выдохнула она наконец, дёргая Галину за плечи. — Ко мне.
Галина поднялась, перетекла вверх, и Елена сразу же перевернула её на спину, прижалась сверху, целуя её шею, плечи, маленькую грудь. Она скользила ладонью по её животу, ниже, между ног, чувствуя, какая Галина мокрая, как она вздрагивает от первых же прикосновений.
— Ты тоже хочешь.
— Хочу, — выдохнула Галина. — Только…
— Что?
— Пальцами. Сделай пальцами.
Елена не заставила просить дважды. Она взяла её — так, как та взяла её: сначала мягко, распробуя, потом глубже, настойчивее, прижимаясь всем телом, ловя ртом её стоны. Галина стонала негромко, сквозь сжатые зубы, но с каждым движением её бёдра раскрывались всё доверчивее.
— Я… близко… — пробормотала она, сжимая плечи Елены.
— Давай. Со мной.
Когда Галина кончила, она вцепилась в волосы Елены и держала её так, будто боялась, что та исчезнет. Потом её тело медленно отпустило, пальцы разжались. Елена легла рядом, обняла её, чувствуя, как бешено колотится её сердце.
— Тихо, — прошептала она, гладя её по коротким волосам. — Всё уже тихо.
Море действительно стихло. Сквозь иллюминатор лился ровный серый свет, и волны дышали мягко, без ударов. Они лежали, переплетя пальцы, укрывшись колючим судовым одеялом, и не говорили. Иногда Елена перебирала пальцы Галины, иногда Галина прижималась губами к её виску.
— Капитан, нам пора на палубу.
Голос у Елены был тихим, ленивым, совсем не похожим на тот, каким она обычно спрашивала о планктоне и замерах.
Галина не двигалась.
— Пусть подождут.
— Там шторм закончился. Тебе надо быть на мостике.
— Я на своём месте.
Елена улыбнулась, закрыла глаза. Впервые за эти восемнадцать лет после развода ей было плевать, что происходит за дверью.
Елена приподнялась на локте, откинула одеяло. Её взгляд упал на шрам на предплечье Галины — белую, неровную полосу, идущую от локтя к запястью, как тропа по карте.
— Расскажешь.
Галина открыла глаза, посмотрела на неё. Потом перевела взгляд на шрам.
— Старый, — повторила она.
— Я не спрашиваю, где. Я прошу когда-нибудь.
— Когда-нибудь, — согласилась Галина.
Она не спешила вставать. И Елена тоже. Они так и лежали, переплетя пальцы, слушая, как за бортом шумит успокоившееся, усталое море.

Продолжи с Еленой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «Лесби»
ЛесбиПыль и синькаАрхитектор Дарья и прораб Полина остаются вдвоём в раскалённом вагончике на стройке в Барселоне. Спор о несущей стене оборачивается тем, что обе давно хотели сделать друг с другом.
ЛесбиЖасмин после закрытияПрофессор литературоведения Элис задерживается в кофейне до закрытия, и юная бариста Татьяна приглашает её на чай в квартиру над заведением. Ночной разговор о Набокове переходит в нечто большее, чем просто дегустация жасмина.
ЛесбиХолодная камера, горячие губыВ ледяном цветочном холодильнике организатор свадеб ссорится с капризной пятидесятилетней флористкой из-за пионов — и внезапно получает поцелуй, который меняет всё. Их вражда оборачивается запретным влечением на глазах у чужой свадьбы.