
Трое на старом диване
Снегопад запирает трёх реставраторов в мастерской на Васильевском. Пустой графин и спор о грунтовке приводят к игре, в которой проигрыш означает не только переделку эскиза.
Тимофей прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как снег заваливает переулок от Малого проспекта до самой набережной. Тридцатипятилетний реставратор по камню, он обычно не обращал внимания на погоду, но сейчас фонарь напротив уже мигал жёлтым, а сугроб у входа в мастерскую поднялся выше приступка.
— Ну что там? — спросил Сергей, не отрываясь от кастрюльки на горелке. Сорокасемилетний, сутуловатый, с проседью на висках, он выглядел как профессор, которого заставили дежурить ночью. — Переулок ещё видно?
— Уже нет. И машину мою, кажется, накрыло по капот.
— Отлично.
Сергей перевернул кастрюльку над кружкой. Стекло звякнуло о глиняный бортик, но из носика не вылилось ни капли. Он заглянул внутрь, понюхал, отставил.
— Глинтвейн кончился. Точнее, он кончился полчаса назад, а я только заметил.
Ольга сидела на верстаке, болтая босыми ступнями. Сорокадвухлетняя, с гладкой спиной, чуть испачканной белой грунтовкой, она вертела в пальцах мокрую кисть и щурилась на лампу. Сарафан с тонкими лямками она не сменила с утра, и от неё пахло скипидаром, сладким вином и тёплой шерстью колготок.
— Значит, сидим до утра, — сказала она голосом, в котором усталость мешалась с азартом. — И давайте уже без ваших лекций. Я за день наслушалась про клеевые составы больше, чем за месяц на курсах.
Тимофей отошёл от окна и потянулся, хрустнув плечами. В мастерской пахло пылью, глиной, сырым деревом рам. На длинном столе громоздились сколотые гипсовые розетки, рулоны кальки, банки с пигментом. Свет от двух ламп делил комнату на тёплый центр и сизые углы.
— Лекции — это святое, — сказал Сергей, вытирая руки тряпкой. — Особенно когда речь о грунтовке. Тимофей вчера опять влил акриловую дрянь под лепнину восемнадцатого века. Скажи ей, пусть послушает.
— Ничего я не вливал, — Тимофей скрестил руки. — Это адгезионный слой, а не дрянь. Костный клей держит лучше, зато твой раствор трескается при перепаде влажности. У нас в мастерской на Фонтанке так осыпался целый карниз.
— У вас на Фонтанке и руки из жопы.
— Серёж, ну хватит, — протянула Ольга, всё ещё крутя кисть. Она положила её поперёк колен, разгладила подол. — Я знаю, чем закончится. Ты достанешь учебник, Тима достанет смартфон, и к утру вы разругаетесь, а я буду сидеть как дура между двумя петухами.
Мужчины обменялись короткими взглядами, но промолчали. Ольга спрыгнула с верстака. Пальцы ног коснулись крашеных досок пола неслышно, по-кошачьи.
— Предлагаю игру. Кто дольше не дотронется до меня — тот и прав со своей грунтовкой.
Сергей фыркнул, но Ольга подняла ладонь.
— Тихо. Правила простые. Разговаривать можно. Двигаться можно. Кофе греть, шторы дёргать, альбомы листать — можно. Но любое прикосновение, случайное или нет, — поражение. Проиграл — переделываешь эскиз карниза. И не смотрите так: я в колготках, а не в броне.
Она улыбнулась — не широко, а уголками губ, как улыбалась всегда, когда оставляла за собой последнее слово.
Тимофей первым развёл руками:
— А если я выиграю, а Сергей проиграет, то всё равно эскиз его?
— Разумеется. Ты же не трогаешь свою драгоценную акриловую грунтовку. Вот и береги руки.
Сергей хмыкнул, подошёл к столу, налил себе воды из банки. Сделал это нарочито медленно, держа кружку далеко от Ольги, хотя та стояла в двух шагах. Комната затихла, только снег шуршал по стёклам.
Ольга снова села на верстак, подтянула колено, поправила лямку сарафана. Та сползла с плеча, открыв гладкую загорелую кожу до самой бретельки бежевого бюстгальтера. Она не стала возвращать её на место — просто откинулась на ладони и посмотрела на мужчин.
— Ольга, — сказал Тимофей, не сводя глаз с лямки, — ты же специально. У тебя лямка сползла.
— Сползла — и что? Тебе для равновесия глаз нужен.
Тимофей засмеялся и отошёл к окну, сунув руки в карманы джинсов. Сергей прошёлся вдоль стола, делая вид, что изучает разложенные эскизы. Он двигался мимо Ольги на расстоянии вытянутой руки, не глядя на неё, но каждый его шаг был чуть медленнее, чем нужно.
Ольга опустила вторую ногу, потянулась к чашке с остывшим чаем. Колготки на бедре натянулись, блеснули. Сергей резко повернулся к альбому, схватил его слишком быстро, и тяжёлый лист картона соскользнул со стола. За ним потянулся он сам — и кончиками пальцев задел её ступню, ту самую, что висела в воздухе.
Ольга не пошевелилась.
— Серёж, — произнесла она, наклонив голову. — А ведь ты хотел быть педантом.
Сергей выпрямился, шумно выдохнул. Держал альбом обеими руками, смотрел в пол.
— Случайность.
— Условие не различает случайностей. Так работают любые правила.
Он отошёл к столу и начал рвать старый набросок. Движения у него были злые, но в углу губ пряталась улыбка. Тимофей рассмеялся из своего угла:
— Ну всё, акрил победил, слышишь? Сейчас зафиксируем.
Его смех оборвался. Ольга встала с верстака и шагнула к нему — медленно, как по мокрому льду, босая, с кистью в руке. Тимофей отступил на полшага, упёрся спиной в подоконник. Она подошла вплотную, но не коснулась. Лямка по-прежнему висела на предплечье.
— Нервничаешь?
— Вовсе нет.
Ольга подняла влажную кисть и очень осторожно, одним мягким движением, провела ею по тыльной стороне его руки — от костяшек до запястья. Капля воды осталась на коже блестящей дорожкой.
— Это не считается, — сказал Тимофей.
— Уже считается. Игра была «не дотронется», а не «не дотронется ничем».
Он смотрел на свою руку. Кисть оставила мокрый след, похожий на мазок акварели. Тимофей сжал и разжал пальцы.
— Ладно. Твоя взяла, — и он поймал её запястье. Тёплая, узкая рука, пахнущая вином и мелом. Она позволила ему держать.
Сергей замер у стола. Бумажные обрывки падали на пол, но он их не видел.
— Оба, — объявила Ольга. — За двадцать минут. Хороший результат для реставраторов.
Она рассмеялась, вывернулась, схватила банку с водой и брызнула в сторону Сергея. Капли разлетелись по его рубашке, по её шее, по подолу. Сергей сделал шаг, перехватил кисть из её рук, обмакнул в чистую воду из трёхлитровой банки и легонько шлёпнул её по обнажённому плечу.
Звук получился нежный, шлёпающий, вода потекла по ключице вниз.
— Ну-ну, — выдохнула Ольга. — А говорили — реставраторы.
Тимофей уже стоял рядом. Он взял кисть из рук Сергея, провёл мокрым ворсом по её икре, от щиколотки к колену, не надавливая, но так, что колготки потемнели от воды. Потом ещё раз, по внутренней стороне бедра, коротким движением.
Ольга вздрогнула — не от холода, а от того, как тесно стало между ними троими.
Диван в углу был старый, с вытертой обивкой и горбатыми пружинами. Сергей сел первым, развернулся, взял Ольгу за бёдра и потянул к себе. Она опустилась на колени на подушки, лицом к нему. Тимофей остался стоять сзади — тёплые ладони легли на её плечи, сняли сарафан сначала с одного плеча, потом с другого. Лёгкая ткань упала к талии.
Ольга повернула голову, коротко поцеловала Тимофея в угол рта. Потом наклонилась вперёд, к Сергею, и коснулась его губ — дольше, с привкусом вина. Пальцы всех троих путались в одежде. Джинсы с тихим стуком упали на пол, за ними — рубашка Сергея, её сарафан, колготки с треском нитки у пояса.
— Только без вашей доминанты, — прошептала Ольга. — Здесь один материал — я. И работаем нежно.
Сергей обнял её со спины, прижав к своей груди. Ладони накрыли её грудь, губы пошли по позвоночнику — от шеи до поясницы, медленно, будто он читал шрифт на старой фреске. Его седые виски щекотали ей кожу. Тимофей сел перед Ольгой, подтянув её бёдра поверх своих, и её бёдра легли на его, как тёплый гипсовый слепок. Она не опускалась, просто дышала ртом, упираясь коленями в подушки.
Она потянулась к обоим одновременно. Ладонь легла на грудь Сергея, вторая — на живот Тимофею, ниже пупка, туда, где тёмная дорожка волос исчезала под резинкой. Провела, сравнивая ощущения. Один — как тёплый камень, плотный, с сильным сердцем. Другой — как горячее дерево, упругое, нетерпеливое.
— Снимите с меня всё, — шепнула Ольга.
Бюстгальтер расстегнули чьи-то пальцы, трусы она стянула сама, изогнувшись, не размыкая объятий. Теперь между ними не было ничего, кроме влажности, запаха и полумрака.
Она наклонилась вперёд, взяла Тимофея в рот — медленно, убрав волосы за ухо. Сергей сзади прижался к ней, раздвинул её ноги ладонями, вошёл осторожно, с тихим, сырым звуком. Диван скрипнул. Ольга застонала, не разжимая губ, и Тимофей выдохнул, запрокинув голову.
— Серёжа, медленнее, — проговорила она, оторвавшись на секунду. — Тима, глубже. И не спорьте — у каждого своя техника.
Сергей засмеялся ей в лопатку. Он двигался размеренно, длинными толчками, держа её за талию. Тимофей мягко нажал на затылок, направляя. Ольга стонала ему в живот, прикрыв глаза, губы у неё были мокрые, на подбородке блестела слюна. Она могла бы остановиться, передохнуть, но наоборот — подалась назад, навстречу Сергею.
Пахло скипидаром, солью, чуть — вином, которое не успело выветриться из кружек. Пахло телом, разогретым и влажным, и старой фланелью, брошенной на спинке дивана. Пружины скрипели на каждом движении, и к этому скрипу примешивались их дыхание, её тихие вскрики, его неразборчивый шёпот.
— Я сейчас, — прошептала Ольга, и Сергей сжал её бедро, удерживая.
Тимофей потянул её вверх, на себя, усадил. Ольга осела на него, застонала громче. Потом прогнулась назад, к Сергею, который всё ещё был рядом — и он вошёл в неё с другой, глубокой стороны, пока её рука сжимала плечо Тимофея с такой силой, что остались белые следы.
Теперь они двигались на троих, как единый механизм, но каждый в своём ритме. Ольга иногда замирала, дрожала, сводила колени. Потом начинала снова, поднималась и опускалась, целовала то одного, то другого, запрокидывала голову. Свет настольной лампы золотил её ключицы, тёмные соски, мокрые пряди у висков.
— Не останавливайтесь, — выдохнула она. — Только не останавливайтесь.
Тимофей подался бёдрами вверх, резче, и Ольга вскрикнула. Сергей поймал её за грудь сзади, прижал к себе, зашептал что-то на ухо — неразборчивое, горячее. Она содрогнулась между ними, выгнулась, и все звуки мастерской на секунду сжались в одну точку.
После она без сил опустилась на диван. Ноги у неё дрожали. Тимофей откинулся на спинку, тяжело дыша, пот стекал по виску. Сергей полулежал рядом, рука на её бедре, взгляд в потолок.
— Кто-нибудь видел, куда улетела моя рубашка? — сипло спросил Тимофей.
Ольга не ответила. Она нашла чью-то фланелевую рубашку на полу, накинула на плечи, но застёгиваться не стала. Сергей отыскал банку с водой, протянул ей. Она сделала несколько глотков, вернула.
— Если утром кто-то скажет, что это всё из-за грунтовки, — медленно, осоловело проговорила Ольга, — я его уволю.
Тимофей рассмеялся, закрыв глаза. Сергей хмыкнул.
Утро вошло в мастерскую розовым светом. Снег за окном улёгся, налип на стёкла мягкими шапками. Ольга проснулась первой — или ей только казалось, что первой, — и лежала, завернувшись в фланель, глядя на заиндевевший карниз. Тимофей в одном носке и мятой футболке бродил по комнате, заглядывал под столы.
— Второй. Куда делся второй носок? Я вчера был в двух. Это же ваш диван, он жрёт носки.
— Он жрёт всё, — сказала Ольга. — И порядочных мужчин тоже.
Сергей стоял у горелки, варил кофе. Пар поднимался к лампе, смешивался с запахом мокрой штукатурки. Он обернулся, взглянул на Ольгу.
— Ты как?
— Я в порядке. Только колени болят. И ещё кое-что болит, но я вам не скажу.
Сергей поставил дымящуюся кружку на ящик у дивана. Ольга приподнялась, запахнула фланель, села, пригладила волосы. Посмотрела на обоих по очереди.
— За совместную ночёвку вы обязаны переделать эскиз. Оба. И не надо на меня так смотреть — я помню, кто проиграл первым.
— Это была случайность, — буркнул Сергей.
— В реставрации не бывает случайностей, Серёж. Бывают непрофессиональные движения.
Тимофей перестал искать носок и захохотал — молодо, до слёз. Сергей секунду держал серьёзное лицо, потом не выдержал и тоже рассмеялся. Ольга улыбалась, обхватив горячую кружку ладонями, и пар от кофе поднимался перед её лицом, дрожа в утреннем свете.
Мастерская наполнялась смехом, и снег за окном осыпался с подоконника белой пылью.

Продолжи с Ольгой
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «МЖМ и ЖМЖ»
МЖМ и ЖМЖКадр между нимиВ екатеринбургской студии фотограф Пётр снимает бурлеск-дуэт, но модели Ася и Лариса решают, что главный кадр вечера — он сам, без вспышки и без одежды.
МЖМ и ЖМЖНочная схема лофтаПосле закрытия вечеринки диджей Максим остаётся в пустом лофте с двумя гостьями, которые затеяли спор, кто дольше продержит его взгляд. Игра переходит в чилл-аут, где трое целуются под неоном, а утром в чате появляется фото следов помады.
МЖМ и ЖМЖДождь смотрит тожеАртём привёл в лондонскую съёмную квартиру начальницу Дарью и её любовницу Киру, чтобы сыграть в закрытую игру: он только смотрит, пока ему не разрешат прикоснуться. К утру правила растворяются, и трое понимают, что эта ночь — не разовая уступка.