
Тёплый замес на троих
После ярмарки две женщины остаются у пекаря Антона на чай. Одна любит другую, вторая предлагает ему стать их общим продолжением — и ночь становится медленной, как поднимающееся тесто.
Противень встал на край стола с глухим металлическим стуком. Я выпрямился, потянул шею влево, потом вправо, и только тогда заметил, что Юля не ушла к двери, а стоит у окна и смотрит на мои руки. Тамара как раз заносила последний, самый тяжёлый — с бортиками, которые я по глупости не смазал маслом после ярмарки.
— Антон, у тебя тут всегда так пахнет? — Юля повела носом. — Ванилью, что ли.
— Это от закваски, — ответил я. — Она у меня живёт в холодильнике третий год. Привыкаешь.
Тамара поставила противень на табурет у печи, отряхнула ладони и хмыкнула:
— У него и руки пахнут закваской. Я ещё на ярмарке заметила, когда он нам тот каравай резал.
Я машинально поднёс ладонь к лицу. Пахло тестом, да — тёплым, с лёгкой кислинкой. Юля тихо рассмеялась. Тамара смотрела на неё, а не на меня, и в этом взгляде было что-то такое, отчего я вдруг почувствовал себя лишним в собственной кухне. Она коснулась Юлиного локтя — легко, двумя пальцами, но задержалась дольше, чем нужно просто подруге.
— Чай, — сказал я, отворачиваясь к плите. — И чак-чак. Если, конечно, вы не сбежите сразу.
— Куда мы денемся, — отозвалась Тамара.
Она села за стол первой, по-хозяйски поджав под себя ногу. Юля устроилась рядом, сдвинув в сторону мою тетрадку с рецептами. Я заварил чайник, высыпал на блюдо чак-чак, который утром не вошёл в упаковку для ярмарки. Мёд блестел в неярком свете лампы.
— Вкусный, — сказала Юля, откусив кусок. — Сам делал?
— А кто ж ещё.
Тамара налила себе чай, подула, глотнула. Потом поставила чашку и посмотрела на меня прямо, без улыбки.
— Антон, — сказала она, и у меня внутри всё слегка подобралось, как бывает, когда слышишь своё имя от человека, который редко говорит серьёзно. — Я Юлю давно люблю.
Юля перестала жевать. Стало тихо, только холодильник заурчал у стены. Тамара продолжила:
— А она тебя увидела на ярмарке — и растерялась. Мы вместе это обсуждали. Мне тридцать шесть, и я давно не видела, чтобы она так на кого-то смотрела.
Я перевёл взгляд на Юлю. Ей был тридцать один год, она не подняла головы — смотрела в свою чашку, крутила её на блюдце, и щёки у неё порозовели от висков вниз. Но не отрицала. Ни единым словом.
— И давно вы… обсуждаете? — спросил я.
— С полудня, — ответила Тамара. — С того момента, как ты ей кусок пирога с вишней завернул в бумажку и сказал: «На счастье».
Я помнил. Мне тридцать девять, и я правда так сказал, потому что у Юли был растерянный вид человека, который потерял подружку в толпе.
— Я не понял тогда, — признался я.
— А я поняла, — тихо сказала Юля.
Она наконец подняла глаза. Светлые волосы растрепались у виска, на щеке остался след от пальцев — кажется, она сжимала лицо ладонью, пока Тамара говорила. Юля смотрела на меня спокойно, но под этим спокойствием угадывалось что-то тугое, натянутое.
— Ты не третий лишний, — сказала она. — Ты то, чего нам не хватало.
Я молчал. В груди стало тесно, как перед первой выпечкой в новой печи — когда не знаешь, получится ли хлеб, но очень хочется, чтобы получился.
— И чего вы от меня ждёте? — спросил я.
Тамара усмехнулась уголком рта.
— Не ждём. Предлагаем.
Повисло молчание. Толстое, вязкое, как мёд на чак-чаке. Я смотрел на Тамару, потом на Юлю. Обе смотрели на меня. За окном далеко проехала машина, и свет её фар мазнул по потолку.
Обратной дороги не было. Я понимал это не головой даже, а как-то всем телом сразу.
Я встал первым. Подошёл к Юле, взял её за руку — тёплую, с тонкими пальцами. Тамара обошла стол, взяла её за другую. Юля поднялась с табурета, и мы пошли по коридору в спальню. Никто не говорил. Слышно было, как стучат каблуки Юлиных босоножек по деревянному полу, как скрипнула дверь.
В спальне было прохладно. Тамара включила ночник на тумбочке — жёлтый, с абажуром из бусин. Стало уютно, как бывает только поздним вечером, когда за окном темно, а внутри маленький тёплый остров.
Юля села на край кровати. Села и посмотрела на меня снизу вверх. Я сел рядом, взял её лицо в ладони. Первый поцелуй вышел медленным, пробным — я коснулся её губ, чуть солоноватых, и замер. Она выдохнула через нос и подалась вперёд.
Тамара встала за моей спиной. Я почувствовал её ладони на плечах, потом пальцы легли на шею, сжали чуть-чуть, по-хозяйски.
— Не бойся, — сказала Тамара. — Мы тебя не съедим.
— Жаль, — отозвался я, не узнав собственный голос.
Юля фыркнула в поцелуе. Тамара начала расстёгивать мою рубашку — медленно, сверху вниз. Её пальцы задевали кожу через ткань, и я почувствовал, как напряжение в плечах уходит, а вместо него внизу живота собирается другое, горячее.
Юля оторвалась от моих губ, шепнула:
— Не спеши. Мы никуда не денемся.
Я стянул рубашку с плеч, бросил на пол. Опустился на постель, откинулся на подушки. Две женщины рядом — Юля смотрела на меня с лёгкой улыбкой, Тамара чуть прищурилась, разглядывая мою грудь.
— Ну вот, — сказала Тамара. — А ты переживал.
Тамара потянулась к Юле, помогла ей снять платье. Тонкие бретельки сползли с плеч, ткань упала к ногам. Юля осталась в простом белом белье. Тамара коснулась её груди поверх ткани — нежно, почти лениво, обвела сосок подушечкой пальца. Юля тихонько засмеялась:
— Ты нас совсем не боишься, да?
— А надо? — спросил я.
Тамара вместо ответа наклонилась, поцеловала Юлину шею. Потом повернулась ко мне, и я впервые увидел их вместе: Тамара — темноволосая, с крепкими плечами и резкими движениями, Юля — светлая, мягкая, податливая. Между ними была нежность, и она не выглядела демонстрацией. Они целовались, как целуются люди, которые давно знают вкус друг друга.
Я приподнялся, потянул Юлю к себе. Она прижалась к моей груди, тёплая, пахнущая чаем и мёдом. Тамара легла за моей спиной, обняла за пояс, прижалась животом к пояснице. Её грудь упёрлась мне в лопатку. Справа — Юля, слева — Тамара, и я между ними, как начинка в тёплом пироге.
Тамарины руки заскользили вниз — по моему животу, по ремню джинсов. Она расстегнула их сзади, не слишком ловко, но я приподнял бёдра и помог. Юля в это время целовала мою шею, короткими, влажными поцелуями спускаясь к ключице.
— Тебе хорошо? — Тамарины губы у самого уха.
— Да, — выдохнул я. — Очень.
Юля устроилась ниже. Её губы прошли по груди, по рёбрам, задержались на пупке. Я смотрел, как её светлая макушка уходит вниз, как она целует мой живот, прихватывая кожу зубами совсем легко. Тамара держала меня за плечи, гладила, разминала, как разминают тесто — уверенно, с нажимом.
Юля стянула с меня трусы. Её пальцы обхватили член у основания, сжали. Потом она наклонилась и взяла его в рот. Я дернулся, застонал низко, сжал пальцы на плече Тамары.
— Тише, — шепнула Тамара мне в шею. — Пусть она делает.
Юля не спешила. Она водила языком по всей длине, мокро и жарко, задевала уздечку, вбирала глубже, потом вытаскивала почти до конца. Её правая рука лежала на моём бедре, поглаживала, а левая — сжимала яйца, бережно, но ощутимо.
Тамара запустила руку мне в волосы, потянула назад, открывая шею. Поцеловала за ухом, прикусила мочку.
— Юля, — позвала она тихо. — Дай ему воздух.
Юля подняла голову. Губы блестели, глаза — тёмные, с расширенными зрачками.
— Он вкусный, — сказала Юля просто.
Тамара засмеялась — низко, гортанно. Протянула руку мимо меня, поймала Юлин подбородок, притянула к себе. Они поцеловались поверх моего плеча. Я слышал, как стукнулись их зубы, как Тамара зарычала, а Юля всхлипнула.
Я больше не мог ждать. Опрокинул Юлю на подушки. Она упала на спину, раскинула руки, раздвинула ноги. Я сдёрнул с неё трусы — они были мокрые насквозь. Тамара встала на колени у изголовья, прижала Юлину голову к своему животу.
Я вошёл в Юлю одним движением, до конца. Она вскрикнула, выгнулась навстречу. Тамара поймала моё запястье, положила ладонь себе на грудь — она уже сняла блузку и лифчик. Тёмный сосок сжался под моими пальцами.
Я двигался. Юля была горячая, мокрая, тесная. Она сжималась вокруг меня при каждом толчке. Тамара задавала ритм — её руки на моих бёдрах, пальцы впивались в мышцы, тянули назад и толкали вперёд.
— Медленней, — командовала она. — Вот так. Глубже.
Юля стонала, уткнувшись лбом в Тамарин живот. Тамара наклонилась, поцеловала её в висок, что-то шепнула — я не разобрал. Потом выпрямилась, и через Юлино плечо, не останавливая движения, я нащупал её губы. Поцелуй вышел кривой, короткий, но от него у меня закружилась голова.
— Не смей заканчивать, — сказала Тамара. — Рано.
Я заставил себя замедлиться. Остановиться почти совсем, упёршись лбом в Юлину ключицу. Юля обхватила меня ногами, и её пятки упёрлись мне в ягодицы.
— Тамара, — выдохнула она. — Пусть сильнее.
Тамара не ответила. Вместо этого она дотянулась до Юлиной груди, сжала сосок, потянула. Юля ахнула, застонала, сжала меня изнутри так, что я почти не сдержался.
— Теперь, — разрешила Тамара, глядя мне в глаза. — Давай.
Я начал двигаться снова — сильно, размеренно, каждым толчком выталкивая из Юли короткий выдох. Тамара держала меня за ягодицы, сжимала, направляла. Потом её пальцы скользнули ниже, между моими бёдрами, коснулись яиц, подтянули их. Юля закричала — и этот крик утонул в Тамариной ладони.
— Ш-ш-ш, — шепнула Тамара, закрыв ей рот. — Слышишь? Весь дом слышит, как тебя трахают.
Юля замотала головой, зажмурилась, забилась подо мной. Я чувствовал, как её бёдра трясутся, как внутренние мышцы пульсируют, сжимая меня. Тамара не убирала ладонь — Юля кусала её в истерике наслаждения, из уголков глаз текли слёзы.
И тогда Тамара потянулась через Юлино плечо, поцеловала меня — жёстко, с языком, с голодом, какого я не ожидал. Её грудь сжалась в моей ладони. Её рука на моих яйцах вдруг сжалась.
Меня накрыло. Совсем. Я выгнулся дугой, застонал сквозь зубы, уткнувшись Тамаре в рот. Семя выплеснулось в Юлю — резкими, горячими толчками, один за другим. Юля вскрикнула последний раз и обмякла.
Я тяжело рухнул между ними, придавив Юлю боком. Тамара вытерла мокрую от слёз и поцелуев ладонь о простыню, потянулась, закинула руку за голову.
— Ну как? — спросила она с ленивой усмешкой.
Я не мог ответить. Просто лежал, глядя в потолок, на бусины ночника, на пляшущие по стенам тени.
Юля перевернулась на бок, прижалась ко мне. Её палец рисовал круги по моей груди — медленные, как будто она размешивала мёд в чае.
— Всё ещё не боишься? — прошептала она.
— Боюсь, — я улыбнулся. — Не отпущу теперь.
Юля поцеловала моё плечо. Тамара потянулась через меня, взяла с тумбочки стакан с водой, отпила, передала мне. Вода была прохладная, с привкусом железа из-под крана.
— Теперь понял, почему мы тебя выбрали? — спросила Тамара.
— Понял, — я повернул голову. — И не отпущу.
Утро пахло тестом. Настоящее блинное утро — с топлёным маслом на сковороде, с шипением первого блина, с паром над чайником.
Я стоял у плиты в одних домашних штанах. Юля и Тамара сидели на широком подоконнике в моих рубашках — у Юли та свисала с одного плеча, у Тамары была закатана до локтей. Они болтали босыми ногами, прихлёбывали чай и вполголоса смеялись.
— Он же тонкий, смотри, — сказала Юля, заглядывая через моё плечо. — Как кружево.
— Не мешай человеку, — отозвалась Тамара. — У него выпечка знаешь какая нервная.
Я перевернул блин, улыбнулся своим мыслям. За окном гремели трамваи, из форточки тянуло прохладой, а на подоконнике сидели две женщины в моих рубашках. И кухня больше не была местом работы. Она была домом.
— Вы хоть знаете, что блин не любит суеты? — спросил я, выкладывая стопку на блюдо.
Юля засмеялась. Тамара соскользнула с подоконника, подошла сзади, обняла меня за пояс и ткнулась лицом между лопаток.
— Зато ты у нас любишь, — сказала она.
Я положил поверх её руки свою ладонь. Блин на сковороде зарумянился, с краёв пошли пузырьки.
— Ладно, — согласился я. — Люблю.

Продолжи с Юлей
Она помнит всё, что было в рассказе. Выбери, с чего начать, или напиши своё.
Ещё в «МЖМ и ЖМЖ»
МЖМ и ЖМЖКадр между нимиВ екатеринбургской студии фотограф Пётр снимает бурлеск-дуэт, но модели Ася и Лариса решают, что главный кадр вечера — он сам, без вспышки и без одежды.
МЖМ и ЖМЖНочная схема лофтаПосле закрытия вечеринки диджей Максим остаётся в пустом лофте с двумя гостьями, которые затеяли спор, кто дольше продержит его взгляд. Игра переходит в чилл-аут, где трое целуются под неоном, а утром в чате появляется фото следов помады.
МЖМ и ЖМЖДождь смотрит тожеАртём привёл в лондонскую съёмную квартиру начальницу Дарью и её любовницу Киру, чтобы сыграть в закрытую игру: он только смотрит, пока ему не разрешат прикоснуться. К утру правила растворяются, и трое понимают, что эта ночь — не разовая уступка.