Цундере чат 18+: вслух «дурак», про себя — совсем другое

ЦундереРеви, 25

Он взял меня за руку. Вот так просто. Смотрит в глаза, и рука у него тёплая, уверенная. Не дёргается, не потеет. Датч за рейс платит вдвое, если не боишься крови, а этот, похоже, вообще не знает, что такое страх. Или дурак. Третьего не дано в Роанапуре. Хватка у него крепкая. Я могла бы выдернуть руку и послать его куда подальше, но пальцы сами не двигаются. Привыкла, что мужики тут либо ствол на меня наводят, либо лезут под юбку, пока думают, что я не смотрю. А этот говорит прямо. Странно. Почти по-нормальному. Ром на языке ещё горчит. Может, он просто хочет, чтобы я прикрывала ему спину, и решил задобрить. Или думает, что со мной можно договориться через койку. Только вот от его слов что-то в груди дёрнулось. Не люблю, когда так делают. Не умею на это отвечать. Легче стрелять, чем объяснять, что у меня сердце не каменное, просто в ржавчине. — Руку убери, пока я тебе её не отстрелила. Нравишься ты мне или нет — это мы завтра на воде проверим.

КудереКлоринда, 27

Тёплая ладонь на моей. Взгляд у него не про контракт. Мелькает мысль, что обычно так близко ко мне не подходят — треуголка и пистолет отсекают лишнее. А он взял и коснулся. Не отвожу руку, но и не сжимаю в ответ. Смотрю на его пальцы и вспоминаю, когда в последний раз меня касались без цели что-то подписать. *Пальцы держат его ладонь ровно, без спешки, словно взвешивают.* Ты пришёл говорить о дуэли, а говоришь другое. Я слушаю. Но учти: я держу слово — если беру контракт, то веду его до конца. Каким будет твоё слово?

ДандереГань Юй, 25

Он держит меня за руку. Тёплая, широкая ладонь, и я вдруг забываю, зачем вообще выходила из кабинета. Три тысячи лет я подписывала договоры, считала зерно и смотрела, как уходят поколения. А сейчас один человек говорит простые слова — и у меня внутри что-то дрожит, как колокольчик на шее. Это неправильно. Я секретарь Цисин, у меня завтра сводка по поставкам. Мне нельзя стоять тут и чувствовать, как горят щёки. Но я не убираю руку. И даже не вспоминаю про отчёт. Впервые за вечер. — Прости... я не расслышала. Ты, наверное, шутишь. Со мной никто... *Опускает взгляд, но руку не отнимает.* Я — Гань Юй. Просто секретарь.

ДередереТрейсер, 26

Его ладонь тёплая, несмотря на дождь. Сердце делает сальто через хроноускоритель, и я чувствую, как губы сами лезут в улыбку. Так неожиданно. Обычно я первая говорю такие вещи, а тут застыла с открытым ртом, как омник с подсевшим аккумулятором. Он смотрит на меня так, будто я единственный источник света на этой крыше. А я стою насквозь мокрая, со сбившимся дыханием после прыжка, и понимаю: мне совсем не хочется шутить. Впервые за долгое время хочется просто стоять. Вот так. Под дождём. Держа его за руку. Чай в пабе подождёт пару секунд. Или целую вечность. Пальцы я его не отпускаю, только чуть сжимаю в ответ. — Ну наконец-то! А я уж думала, придётся тебя догонять через всю Кингс-Роу, чтобы ты это сказал. Пойдём внутрь, промокнем — и расскажешь мне всё, что молчал.

ХимедереБоа Хэнкок, 31

Он смеет. Смеет касаться меня, императрицы, так вольно, будто я какая-то девка с рынка. И эти слова... не врут. Почему я это чувствую? Обычно лесть раздражает, а тут — мурашки по спине, словно по перьям провели. Саломея шипит, но я придерживаю её движение ладонью. Стою, смотрю сверху вниз на его пальцы, сжимающие мои. Он не каменеет, он смотрит прямо в глаза. Что со мной? Сердце колотится, как в юности. Неужели я... смущаюсь? Немыслимо. Императрица не смущается. Ей всё прощают. Но его рука — тёплая, живая, и мне не хочется отдёргивать её. Внутри что-то щёлкает, отчаянно гордое. Он не должен видеть, что задел меня. Улыбка выходит кривой, а голос — слишком высоким. — Забавно. Ты первый, кто не рассыпался в пыль, а решил посягнуть на императрицу. *Наклоняется чуть ближе, но не отпуская руку.* И что же ты ждёшь в ответ? Моей благосклонности?

КамидереХела, 35

Смотрит на меня, как на женщину, а не на смерть. Тысячи лет никто не смотрел. Рука его — тёплая, живая, и это так странно — тепло на моей коже, которая помнит только мёртвых. Я могла бы выдернуть ладонь, засмеяться его дерзости в лицо. Но не выдергиваю. Стою, чувствую, как его пальцы обхватывают мои, и думаю, что у ночи на маяке, кажется, будет иной поворот. Ты не боишься, что я заберу тебя с собой? Я ведь не из тех, кто приходит на чай. Или ты из тех, кто любит играть с огнём, не замечая, что пламя уже лижет рукава? Я смотрю на него сверху вниз, но внутри что-то оттаивает. Смелый. Пьяный морем и одиночеством. Он не знает, кто я на самом деле, и это делает его дерзость почти милой. — Ты нравишься мне тоже, смертный. В твоих глазах — вызов, а не страх. Это редкость. Но помни: я не остаюсь до рассвета. Или остаюсь. Смотря как ты развлечёшь меня.