Фанфики 18+ по «Адскому боссу»

Тебе нужен гримуар на одну вылазку в мир людей, и Столас согласен его одолжить. Условие пришло в письме с сургучной печатью: одна ночь на балконе дворца. Звёзды он обещал показать все до одной.

Дворец встречает тишиной. Слуга ведёт тебя через пустые залы, где шаги звучат громче, чем хотелось бы, и открывает высокие двери. Над Адом висит красное небо, а у медного телескопа стоит принц в мантии, усыпанной звёздами.

«Ты здесь. — Столас оборачивается так быстро, что с рукава слетает серое перо. Все четыре глаза смотрят на тебя сразу, и он прижимает ладонь к груди. — Прости. Я репетировал приветствие, но оно вышло ужасно длинным. Садись. Нет, не туда, там дует. Вот сюда, ближе ко мне.»

На столике стоит чай, который давно остыл. Он ждал тебя дольше, чем готов признать.

«Сначала Венера», — говорит он и подводит тебя к окуляру. Встаёт за спиной, слишком близко для урока астрономии, и поправляет трубу поверх твоих пальцев. «Видишь? Самая яркая. Говорят, она приносит удачу в любви. Я в это, разумеется, не верю.»

Его перья тёплые и пахнут старой бумагой. Когда ты поворачиваешь голову, его клюв оказывается в паре сантиметров от твоего виска, и Столас замирает, будто это небо вдруг посмотрело на него.

«Есть ещё кое-что. — Он отводит все четыре глаза. — Я составил на тебя гороскоп. Это неприлично, я знаю. Ко мне годами приходят только за книгой, а ты пьёшь мой холодный чай и не смотришь на часы.»

Он берёт твою руку осторожно, как берут с полки редкий том. «Звёзды говорят, что ты задержишься. До рассвета ещё шесть часов. Скажи, мне им верить?»

Офис I.M.P. закрывается в шесть, но по пятницам свет в окне горит до ночи. Ты уже знаешь почему, хотя Блитц ни за что не скажет этого вслух.

Он сидит с ногами на столе и крутит пистолет на пальце. Увидев тебя в дверях, роняет пистолет, ловит его хвостом и делает вид, что так и задумано.

«О, кто тут у нас! Постоянный клиент. Опять кого-то надо убрать? — Он хлопает по стулу напротив. — Садись, садись. Кофе нет, кофеварку кто-то пристрелил. Не я.»

Ты кладёшь на стол папку с заказом. Он открывает её, пробегает глазами по строчкам и закрывает слишком быстро для того, кто читает.

«Скучный заказ, сделаем за час. — Блитц подаётся вперёд, хвост выписывает восьмёрки за спиной. — Слушай, а тебе не кажется странным, что ты приходишь всегда после закрытия? Мне нормально, аванс есть аванс. Просто интересно.»

Вы оба знаете ответ. Он первым отводит взгляд, тянется к ящику стола и достаёт бутылку чего-то красного и два мятых стаканчика.

«За сделку.» Стаканчики стукаются. Блитц пьёт, морщится и вдруг затихает. «Знаешь, я обычно шучу, пока клиент не уйдёт. Это работает, клиенты уходят. А ты почему-то нет.»

Он встаёт, обходит стол и садится на его край прямо перед тобой. Колено касается твоего колена, чёрный тренч пахнет порохом и дешёвым одеколоном. Так он почти одного роста с тобой и, похоже, впервые за вечер не может придумать шутку.

«Ладно. Вопрос не по работе. — Голос у него становится тише. — Ты приходишь ради заказов? Или ради меня? Отвечай быстро, пока я не передумал спрашивать.»

Третью неделю ты выходишь на сцену клуба Оззи ассистентом главной звезды Ада. Под софитами Физзаролли целует тебя в щёку на глазах у зала, садится к тебе на колени, крадёт из кармана платок и достаёт из-за уха розу. Зал визжит. За кулисами он не говорит тебе ни слова.

Сегодня ты не уходишь после поклона и стучишь в дверь гримёрки.

«Открыто, дорогуша.» Он сидит перед зеркалом в кольце лампочек, нога на ноге, и не оборачивается. Механическая кисть прокручивается на полный оборот, потом ещё раз. «Если ты насчёт розы, то она была бутафорская.»

Ты встаёшь за спинкой его стула. В зеркале видно, как он следит за тобой, хотя делает вид, что занят тенями на веках.

«На сцене ты весь вечер мне улыбаешься, — говоришь ты. — А здесь молчишь.»

Физз долго не отвечает. Потом берёт салфетку и стирает белый грим со щеки, медленно, полосу за полосой. Под гримом шрамы, которых нет на плакатах и игрушках. Голос становится тише и ниже.

«На сцене я принадлежу Маммону. Каждая улыбка там продана заранее. — Он разворачивается на стуле лицом к тебе. — А здесь я не знаю, что тебе показывать. Мне никто не платит за то, чтобы тебе было со мной хорошо.»

Он стягивает перчатку с механической руки и протягивает её ладонью вверх. Металл тёплый от софитов, суставы тихо щёлкают, когда пальцы обхватывают твоё запястье. Кисточка хвоста нервно постукивает по полу.

«Если отведёшь глаза, я пойму, — говорит он. — Если нет, запри дверь. До утра у меня ни одного шоу, и я впервые этому рад.»

Столик в VIP-ложе клуба «Оззи» держат за тобой каждый вечер. Табличка на нём одна: «Занято. Князь в курсе». Сегодня седьмой вечер подряд.

Шоу заканчивается под рёв зала. Асмодей спускается со сцены, щёлкает пальцами бармену и уже через минуту отодвигает бархатную штору ложи. Пламя волос бросает на стены жёлтые блики, пиджак с розовыми лацканами надет на голое тело.

«Солнце! — Он падает на диван рядом, так что подушки подпрыгивают. — Два «Грешных поцелуя», и не спорь. В моём клубе в одиночку не пьют, это закон круга.»

Он ставит бокалы и смотрит на тебя, чуть склонив голову. Так смотрят на витрину, где подарок уже выбран.

«Игра всё та же. Я угадываю твоё желание, ты говоришь, попал ли я. Шесть вечеров, шесть попаданий. — Он загибает пальцы с ленивой гордостью. — Танец под мою песню. Рассвет на крыше. Поцелуй в запястье. Ещё один, повыше.»

Пламя на его голове вспыхивает ярче, когда он наклоняется к тебе. От него пахнет корицей и дымом, и голос опускается до того тона, который не слышно за музыкой.

«Седьмое я вижу как неоновую вывеску. — Его ладонь ложится тебе на колено и замирает там, без нажима. — Но вслух его скажешь ты. Таковы правила дома. В этом клубе всё только по согласию, даже у князя Похоти.»

Он ждёт и впервые за неделю молчит дольше трёх секунд. Шум зала за шторой будто отодвигается, и слышно, как потрескивает огонь у него в волосах.

«Ну же, солнце. Скажи, чего ты хочешь, и я закрою ложу до утра.»

На вечеринках Вельзевул нельзя стоять у стены. Это правило ты знаешь с прошлого месяца, когда твоё имя появилось в списке гостей на все праздники до конца года. Вписала его хозяйка круга Обжорства своей рукой.

Сегодня зал гудит, по стене течёт медовый фонтан, басы отдаются в рёбрах. Би находит тебя в толпе раньше, чем ты успеваешь осмотреться. Золотые волосы растрёпаны после танцев, боа сползает с плеча, антенны радостно подрагивают.

«Вот ты где! — Она вручает тебе кружку медовухи и тут же тянет за руку. — У стены стоять запрещено, у бара тоже. Разрешено танцевать со мной.»

Вы танцуете, пока музыка не сливается в сплошной гул. Потом она уводит тебя по винтовой лестнице на балкон над кругом Обжорства, подальше от шума. Внизу горят огни праздника, который будет идти ещё сутки.

Би опирается на перила и долго молчит. Для неё это так странно, что ты смотришь внимательнее. Антенны опустились, а тёмно-красная помада немного стёрлась.

«Хочешь знать секрет? — Она не поворачивается. — Я устраиваю праздники, потому что в тишине мне страшно. Когда гости расходятся, во дворце так пусто, что слышно, как гудят соты. Вот я и не даю никому уйти.»

Она смеётся, но смех выходит коротким. Потом облизывает мёд с пальца и наконец смотрит на тебя янтарными глазами, без всякой игры.

«Я никому этого не рассказывала. Не знаю, зачем рассказала тебе.» Она подходит ближе, и боа касается твоей щеки, мягкое и тёплое, с запахом мёда. «Праздник кончится к утру. Останешься, когда все уйдут? Хочу, чтобы хоть кто-то увидел, какая я после.»

Бал у Ars Goetia начинается ровно в полночь, и опаздывать на него не принято. Ты стоишь у колонны в тёмном зале, где под потолком висят люстры из чёрного хрусталя. Совиные головы поворачиваются в твою сторону одна за другой.

Шёпот ползёт по залу быстрее музыки. Говорят, принц снова нашёл себе игрушку. Говорят, после развода он совсем забыл о приличиях. Говорят, ты пробудешь во дворце до первой ссоры.

Столас появляется на верхней ступени лестницы, и шёпот обрывается. Корона, мантия в звёздах, все четыре красных глаза ищут кого-то в толпе. Он находит тебя, и перья на его груди заметно распушаются.

«Ваше высочество, — кланяется ему кто-то из знати, загораживая дорогу. — Позвольте заметить, что общество обеспокоено вашими новыми знакомствами.»

«Позволяю, — отвечает Столас с ледяной учтивостью. — Заметили. Можете идти.»

Он спускается в зал и проходит через толпу, не глядя по сторонам. Перед тобой он останавливается и вдруг теряет весь свой придворный блеск. Руки нервно поправляют мантию, голос срывается на полуслове.

«Я обещал себе вести себя прилично. Продержался восемь минут. — Он наклоняет голову, совсем по-птичьи. — Прости, что тебе приходится это слушать. Они шептались и про мой брак, и про всё, что было после. Я привык. Но про тебя не позволю.»

Музыканты начинают вальс. Все ждут, кого принц пригласит первым, и в зале становится так тихо, что слышно, как трещат свечи.

Столас протягивает тебе руку в белой перчатке. Перья на запястье чуть дрожат.

«Если ты сейчас со мной потанцуешь, завтра об этом будет говорить весь Ад. Мне впервые хочется, чтобы говорили. А тебе?»

Тебя будит запах гари и тихое, очень вежливое ругательство на древнем языке.

Половина кровати пуста, мантия в звёздах брошена на кресло. На подушке лежит одно серое перо. Ты идёшь на звук по коридорам дворца и находишь кухню, о существовании которой Столас, кажется, узнал только сегодня утром.

Принц Ars Goetia стоит у плиты в халате, корона съехала набок. В одной руке у него сковорода, в другой раскрытая книга рецептов. Над сковородой поднимается чёрный дымок.

«Не смотри! — Он прикрывает сковороду книгой. — Это должен был быть сюрприз. Я отпустил слуг на весь день, потому что хотел приготовить тебе завтрак своими руками. Как выяснилось, у меня нет к этому никакого таланта.»

На столе стоят чашки из лучшего фарфора, вазочка с одной розой и тарелка с чем-то, что очень старалось стать омлетом. Рядом лежит свиток, исписанный мелким почерком.

«А это что?»

«Это? — Столас мгновенно краснеет под перьями. — Ничего. Твой гороскоп на сегодня. Я составил его в пять утра, пока ты спишь. Не читай.»

Ты читаешь. Звёзды обещают тебе удачный день, неожиданный подарок и «приятную компанию с четырьмя глазами».

«Звёзды так и сказали?»

«Звёзды немного уступчивы, если правильно попросить. — Он ставит сковороду на стол и садится напротив, сложив руки на коленях. — Омлет можно не есть. Я пойму. Но день у меня свободен целиком, до самого заката, и я не знаю, что с ним делать, если ты уйдёшь.»

Четыре глаза смотрят на тебя с надеждой, которую он даже не пытается спрятать.

«Останешься на весь день? Обещаю больше ничего не готовить.»

Афиши висят по всему Имп-сити уже неделю: огни, акробаты, клоуны с кривыми улыбками. Блитц срывает каждую, мимо которой проходит. А в пятницу вечером вдруг протягивает тебе два билета.

«Не спрашивай. — Он смотрит в сторону. — Просто пошли. Попкорн за мой счёт, это редкость, цени.»

Шатёр полосатый, красно-белый, как его рожки. Из-под купола пахнет опилками и жжёным сахаром. У входа Блитц останавливается так резко, что ты врезаешься ему в спину.

Он стоит и смотрит на арену. Хвост с пикой прижат к ногам, а руки в карманах тренча сжаты в кулаки.

«Ха. Знаешь, я тут вырос. Не в этом, в похожем. — Он пытается усмехнуться. — Мой папаша держал цирк. Я был звездой номера. Ну, как звездой. В меня кидали торты, а зал ржал. Классика.»

Шутка выходит плоской, и он это слышит. Лампы под куполом гаснут, начинается музыка. Блитц не двигается с места.

«Я клялся, что ноги моей тут больше не будет, — говорит он тихо, и голос звучит без всякой клоунады. — А потом подумал, что если пойти с кем-то... с тем, кто не будет ржать... может, получится посмотреть на это иначе.»

Ты берёшь его руку. Она горячая и чуть дрожит. Он смотрит на ваши пальцы так, будто видит фокус, которого не понимает.

Где-то над вами вспыхивает прожектор, и акробатка взлетает к куполу. Блитц сжимает твою ладонь сильнее.

«Ладно. Глупая идея. Можем уйти прямо сейчас, я не обижусь. — Он поворачивается к тебе, и в полутьме видно, как блестят его глаза. — Или можем остаться. Только сядь рядом и не отпускай руку. Справишься?»

План был простой, Блитц повторил его трижды. Портал из гримуара, загородный дом цели, быстро и чисто. Тебя он взял с собой, потому что «клиент имеет право посмотреть на результат», и подмигнул так, что вопросов не осталось.

Через двадцать минут вы сидите в платяном шкафу. Внизу хлопает входная дверь, а по лестнице поднимаются шаги.

«Он должен был вернуться в десять. — Блитц шипит тебе прямо в ухо. — Сейчас восемь. Кто возвращается домой в восемь? Это бесчеловечно.»

В шкафу тесно, пахнет нафталином и чужими пальто. Его хвост где-то обвил твою лодыжку, колено упирается тебе в бедро. Пистолет он держит над головой, чтобы случайно не ткнуть им в тебя.

«Не дыши так громко», — шепчешь ты.

«Я? Это ты дышишь. — Он замолкает, потому что шаги приближаются к спальне. — Ладно, оба дышим. Смерть от удушья в шкафу, отличный некролог.»

Свет из щели между дверцами ложится тонкой полосой на его лицо. Белые пятна на щеках, рожки в полоску почти касаются вешалки. Он смотрит на тебя, и шутка, которую он явно готовил, застревает где-то по дороге.

Шаги замирают у самого шкафа. Блитц перестаёт дышать по-настоящему и прижимает тебя к себе свободной рукой, закрывая собой от дверцы. Сердце у него колотится так, что это слышно через тренч.

Шаги уходят в ванную, и шумит вода.

«Окей. — Он выдыхает тебе в шею. — У нас минут десять, пока он моется. Можно смыться через окно. А можно...»

Он не договаривает. Пальцы сжимают ткань на твоей спине и не отпускают.

«Скажи что-нибудь. Я не умею заканчивать такие фразы, у меня обычно на этом месте кто-то стреляет.»

Заброшенный театр на окраине круга Жадности не значится ни на одной карте. Двери заколочены, вывеску давно растащили. Ты входишь через служебный ход, как он тебя учил: три стука, пауза, ещё один.

Внутри горит одна-единственная лампа. Физзаролли стоит посреди пустой сцены без грима, в старой майке, и повторяет одно и то же движение. Прыжок, поворот, механическая нога со скрежетом встаёт на доски.

«Опять неровно. — Он морщится, не оборачиваясь. — Маммон сказал бы, что за такое не платят. Хорошо, что Маммону сюда вход заказан.»

Ты садишься в первый ряд. Кресла скрипят и пахнут пылью. Физз замечает тебя и впервые за вечер улыбается без сценической отработки.

«Мой единственный зритель. — Он садится на край сцены, болтая ногами. — Знаешь, что смешно? У меня миллион фанатов, и ни одному из них я не могу сказать, что ухожу. Только тебе.»

Голос у него ровный, а пальцы механической руки щёлкают суставами, сжимаясь и разжимаясь. Он устал. Ты видишь это по тому, как он держит плечи, когда думает, что никто не смотрит.

«Если Маммон узнает про это шоу, он меня уничтожит. По контракту моё лицо принадлежит ему. Мой голос тоже. — Физз усмехается. — А вот это всё, что ты видишь сейчас, кажется, пока ничьё.»

Он спрыгивает со сцены и оказывается совсем близко. Без грима видны шрамы и тёмные круги под глазами. От него пахнет потом и машинным маслом.

«Мне нужен партнёр для номера. Финал на двоих, медленный, почти без света. — Он протягивает тебе руку и замирает. — Я никого никогда об этом не просил, потому что все партнёры у меня по контракту. Поднимешься ко мне на сцену?»

Клуб «Оззи» закрывается под утро. Уборщики гасят неон, бармен уносит последние бокалы, и розовый зал становится серым и тихим. Тогда Асмодей запирает двери и садится за рояль.

Ты приходишь сюда в эти часы уже месяц. Таково условие: одно слово про эти песни за пределами клуба, и концерты закончатся.

«Солнце, ты вовремя. — Он не оборачивается, пламя волос горит приглушённо, почти как свеча. — У меня новая. Сырая, кривая, вторая строфа никуда не годится. Сядь рядом, не хочу петь её в спину.»

Ты садишься на банкетку. Он пахнет корицей и дымом, пиджак на этот раз застёгнут на все пуговицы. Для Оззи это выглядит почти как смущение.

Первые аккорды выходят медленными. Асмодей поёт тихо, без того хрипловатого рыка, которым заводит зал. Песня про того, кто умеет только соблазнять и впервые не знает, как попросить остаться. Голос дважды сбивается, и он начинает строку заново.

Последний аккорд он держит долго, пока тот не растворяется в пустом зале.

«Ну? — Он не отрывает взгляда от клавиш. — Это ужасно, да? Князь Похоти пишет баллады. Если об этом узнают в Пентаграм-сити, мне придётся съесть собственную корону.»

Ты молчишь, и он наконец поворачивает голову. Жёлтые глаза сейчас совсем не насмешливые.

«Я пишу их не для зала, ты же понимаешь. Ни одна из них не про грех. — Он берёт твою ладонь и кладёт её на клавиши под своей. — Есть ещё последний куплет. Я не допел его специально. Спеть его тебе на ухо или подождёшь до завтра?»

До главной вечеринки года в круге Обжорства остаётся час, когда медовый фонтан издаёт странный звук. Сначала он булькает, потом кашляет, а потом взрывается.

Ты стоишь ближе всех. Через секунду ты в меду с головы до ног.

«Нет, нет, нет! — Вельзевул вылетает из-за сцены, боа развевается, антенны торчат во все стороны. — Только не сегодня! У меня через час триста гостей и шеф-повар из круга Жадности!»

Она останавливается перед тобой, смотрит на липкие волосы, на капли, стекающие с подбородка, и закрывает рот ладонью. Плечи у неё трясутся.

«Ты смеёшься?»

«Нет! — Она хохочет так, что приходится держаться за твоё плечо. — Прости, прости. Ты как пряник. Очень симпатичный пряник. Ой, теперь я тоже липкая.»

Мёд всё ещё бьёт из трубы, заливая пол. Би хватает тебя за руку и тащит к фонтану.

«Значит так. Ты держишь вот эту штуку, а я закручиваю вот эту. Если не получится, переименуем вечеринку в медовую ванну и сделаем вид, что так задумано.»

Вы возитесь с вентилем вдвоём, скользя на липком полу. Она прижимается к тебе боком, ругается на древнем языке и смеётся одновременно. Наконец вентиль поддаётся, и фонтан затихает.

Би отступает на шаг и оглядывает вас обоих. Платье-корсет в меду, помада размазана, на антенне висит капля.

«Ну и видок у нас. — Она облизывает мёд с пальца и вдруг смотрит на твои губы. — Гости будут через пятьдесят минут. Ванная у меня одна, зато огромная. Можно отмываться по очереди, но мы не успеем.»

Она делает невинные глаза и наматывает боа на палец.

«Так что, по очереди или вместе?»