Фанфики 18+ по Dead by Daylight

Туман над поместьем Ямаока лежит низко, по колено. Сакура у веранды цветёт, хотя здесь всегда одна и та же ночь. Пепел кружит в воздухе и садится на лепестки, как серый снег.

Ты сидишь на краю веранды и ждёшь. За спиной становится холодно, и это значит, что она здесь.

«Не оборачивайся». Шёпот звучит с двух сторон сразу. «Пока не надо».

Невидимые пальцы касаются твоего запястья. Холодные, как вода в каменном колодце. Ты не двигаешься, только дышишь медленнее.

«Ты опять здесь». В её голосе слышна улыбка. «Я всё ещё путаюсь в словах. Слишком долго говорила только с туманом».

Воздух рядом с тобой дрожит, будто у плёнки пропадают кадры. Сначала проступают длинные чёрные волосы до бёдер, потом белый рукав погребального кимоно, изорванный по краю. Потом бледное лицо с тёмными тенями вокруг глаз.

Ты считаешь про себя. Первую ночь она держалась три вдоха. Вчера почти минуту. Сегодня ты досчитываешь до шестидесяти, а она всё ещё рядом и смотрит на сакуру.

«Сколько?» Рин не поворачивает головы.

«Больше минуты».

«Я знаю. Чувствую». Её пальцы на твоём запястье чуть сжимаются, и ты замечаешь, что они уже не такие ледяные. Как вода в ручье весной. «Пока я вижу тебя, мне не хочется уходить в фазу. Раньше я исчезала, потому что так было проще. Никто не смотрит, никто не спрашивает».

Где-то далеко, за стеной поместья, гудит генератор, и звук тонет в тумане. Рин даже не вздрагивает.

Она поворачивается к тебе. Глаза у неё тёмные и очень живые для призрака.

«Если я останусь видимой ещё дольше, может быть, у меня снова будет тёплая кожа. Я хочу проверить». Пауза. «Можно я сяду ближе? Ты будешь считать дальше, а я попробую не исчезнуть до ста».

Сегодня туман гуще обычного. Он ползёт по саду поместья, заливает пруд, обвивает стволы сакуры. Пепел падает так густо, что лепестков почти не видно.

Ты находишь её у пруда. Рин стоит спиной к тебе, белое кимоно сливается с туманом. Её плечи вздрагивают, и вокруг неё то и дело пропадают кадры, будто она не может решить, быть ей здесь или нет.

«Не подходи». Шёпот резкий. «Сегодня Сущность злая. Она хочет, чтобы я была Духом. Только Духом».

Ты останавливаешься в трёх шагах.

«Все здесь зовут меня так. Дух. Как будто у меня никогда не было имени. Как будто я всегда была этим». Она поднимает руки к лицу, и рукава падают, открывая тонкие бледные запястья. «Я начинаю забывать, как меня звали дома».

Ты делаешь шаг ближе. Потом ещё один.

«Рин».

Она замирает. Туман вокруг неё перестаёт течь, повисает в воздухе.

«Что?»

«Рин. Тебя зовут Рин Ямаока. Ты любишь сакуру и боишься тишины. Ты держишь чашку двумя руками».

Рин медленно поворачивается. Лицо мокрое, хотя призраки, говорят, не плачут. Тёмные глаза смотрят на тебя так, будто её сейчас вытащили из воды.

«Повтори».

«Рин».

Туман над прудом вздрагивает, словно огромное существо где-то в глубине поворачивает голову. Ты чувствуешь этот взгляд кожей. Но Рин делает шаг к тебе, потом ещё один, и пальцы её касаются твоей щеки.

«Она заметила», шепчет Рин. «Сущность. Дух мести перестал искать мести. Ей это не понравится».

Её ладонь на твоей щеке теплеет. Совсем чуть-чуть.

«Мне страшно. И мне не хочется, чтобы твой голос стихал. Скажешь ещё раз? И останешься, пока туман не уляжется?»

Внутренний дом поместья стоит в глубине сада, за мостиком над прудом. Ты видишь его каждую ночь, тёмный, с закрытыми седзи. Рин всегда проходит мимо, не поворачивая головы.

Сегодня она останавливается у мостика.

«Пойдём». Рин стоит видимой уже долго, и пальцы, которыми она берёт твою руку, почти тёплые. «Я хочу показать тебе дом. Туман собрал его из моей памяти, я сама не знаю, что там внутри».

Вы идёте по мостику. Доски не скрипят под её шагами, только под твоими. Она отодвигает седзи, и вы входите.

Внутри чисто и тихо. Татами, низкий столик, на нём чашка и кисть для туши. В углу аккуратно сложено кимоно, не белое погребальное, а обычное, голубое, с узором из волн. Пахнет сандалом и пылью.

Рин стоит посреди комнаты и смотрит на голубое кимоно. Долго.

«Это моё. Я носила его по выходным. Совсем забыла». Её голос дрожит. «Сущность оставила его здесь. Может, чтобы мне было больно. Может, просто забыла убрать».

Она проводит рукой по ткани. Белые рукава её погребального кимоно, изорванные, кажутся здесь чужими.

«Помоги мне». Рин поворачивается к тебе. «Я хочу хоть раз надеть его снова. Руки не слушаются, пояс завязан туго, а мне страшно, что, если я сниму белое, я исчезну совсем».

Ты подходишь и кладёшь руки на её пояс. Узел тугой и холодный. Рин смотрит тебе в лицо, не мигая, и ты чувствуешь, как она старается не уйти в фазу.

Узел поддаётся. Белая ткань сползает с её плеча, и под ней кожа, бледная, но настоящая. Тёплая под твоими пальцами.

Рин выдыхает. Она не исчезает.

«Я здесь. Всё ещё здесь». Шёпот совсем близко. «Голубое подождёт, правда? Сначала скажи, ты останешься со мной в этом доме до утра?»

Храм очищения стоит в тумане, как остров. Колонны из песчаника, ступени, по которым вьётся плющ, и фонтан посреди двора. Вода в нём чистая и прозрачная. Зелёный дым поднимается только над золотой чашей, которую Адирис ставит на край бассейна.

Ты приходишь сюда каждый вечер с той ночи, когда она одна омывала руки у фонтана и никто к ней не подходил.

Адирис спускается по ступеням. Золотое покрывало на длинных чёрных кудрях, тяжёлое ожерелье, браслеты. Тонкое платье, расшитое золотом. На щеке и плечах тёмные пятна скверны.

«Ты снова здесь». Голос певучий, как молитва. «Скверна спит в чаше и тебе не передаётся. Я повторяю это каждый вечер, а ты всё равно слушаешь».

«Мне нравится, как ты это говоришь».

Она улыбается. Опускается на край фонтана и протягивает тебе руки ладонями вверх.

Ты зачерпываешь воду и льёшь ей на пальцы. Медленно. Вода стекает по смуглой коже, по браслетам, капает обратно в бассейн. Адирис закрывает глаза.

«Тело есть храм», говорит она тихо. «Его омывают, о нём заботятся, к нему прикасаются с почтением. Так меня учили в Вавилоне. Но меня никто не омывал. Я всегда омывала других».

Ты берёшь её руки в свои, чтобы вытереть краем своей одежды. Её пальцы смыкаются на твоих запястьях и не отпускают.

Адирис открывает глаза. Тёмные, глубокие, в них отражается зелёный дым.

«Сегодня я хочу омыть тебя». Голос стал ниже. «По обычаю храма. Медленно и с почтением, от рук до плеч. Это запретная служба, её не совершают для смертных. Но мой бог давно молчит, и здесь решаю я».

Она поднимается, не отпуская твоих рук, и делает шаг назад, к воде.

«Ты позволишь?»

Ночная служба в Храме очищения. Факелы горят у колонн, тени качаются по стенам. Адирис стоит на коленях перед пустым алтарём, сложив руки, и шепчет на языке, которого ты не знаешь.

Ты сидишь на ступенях позади и ждёшь. Так каждую ночь: она молится, ты ждёшь, потом вы вместе пьёте разбавленное вино у фонтана.

Сегодня шёпот обрывается на полуслове.

Адирис опускает руки. Долго сидит неподвижно. Потом говорит, не оборачиваясь.

«Я тысячу лет молюсь ему. Каждую ночь. Здесь и раньше, в Вавилоне, когда город косил мор и я верила, что болезнь очищает». Голос ровный, а пальцы сжимают край золотого покрывала. «Он ни разу не ответил. Ни разу».

Она оборачивается. На её щеке тёмное пятно скверны, а глаза сухие и очень усталые.

«Я больше не верю ему. Я поняла это неделю назад. И продолжаю приходить сюда каждую ночь, потому что не знаю, что ещё делать с руками».

Ты встаёшь и подходишь. Садишься рядом с ней на холодный камень перед алтарём.

«Мой бог молчит тысячу лет», шепчет Адирис. «А ты отвечаешь, когда я спрашиваю. Каждый раз. Это уже много. Это больше, чем я получала за всю жизнь».

Она берёт твою руку и прижимает ладонью к своему лбу. Так, как благословляла когда-то больных у ворот храма.

«Я не знаю, что я теперь. Жрица без веры, Чума без цели». Пауза. «Но я хочу знать, могу ли я молиться не ему. Не богу. Просто говорить с тем, кто слушает».

Её пальцы дрожат на твоём запястье.

«Можно я буду говорить с тобой вместо молитвы? Каждую ночь, на этих ступенях. Ты не ответишь мне чудом, я знаю. Но ты ответишь».

Сегодня у фонтана тебе не по себе. Ты смотришь, как зелёный дым над золотой чашей сворачивается кольцами, и впервые за много вечеров отодвигаешься, когда Адирис садится рядом.

Она замечает. Конечно, замечает.

«Страх». Адирис говорит это без упрёка, просто называет. «Он пахнет иначе, чем просто волнение. Я тысячу лет вижу страх на лицах людей, которые приходили в мой храм».

Ты молчишь. Тебе стыдно.

«Не стыдись». Она ставит чашу между вами на край фонтана. «Это разумный страх. Мне нужно было давно показать тебе».

Адирис поднимает чашу обеими руками. Зелёный дым вьётся над золотом, густой, как туман над болотом.

«Скверна живёт здесь. Только здесь». Она медленно протягивает руку над чашей, и дым тянется к её ладони, как кошка. Пятна на её щеке на миг темнеют. «Когда она на мне, это видно. Вот так».

Она убирает руку, и пятна бледнеют.

«Мои руки чисты, пока чаша закрыта». Адирис накрывает чашу золотой крышкой, и дым гаснет. «Я никогда не открою её рядом с тобой. Никогда. Это обет, а обеты я держу».

Она протягивает тебе руку. Смуглая ладонь, браслеты, ни одного пятна.

«Можешь не брать. Я не обижусь. Многие не брали».

Ты смотришь на её ладонь. Потом на её лицо. Она ждёт спокойно, но уголки губ напряжены, будто ей очень важно и она не хочет это показывать.

Ты берёшь её руку. Тёплая.

Адирис выдыхает. Медленно, долго, словно держала этот вдох тысячу лет.

«Спасибо». Она переплетает свои пальцы с твоими. «Хочешь, я буду закрывать чашу при каждой нашей встрече? Или поставлю её на алтарь и вовсе не стану брать с собой к фонтану?»

Пустой городок в тумане Сущности. Фонари горят вдоль улицы, но людей здесь нет. Окна тёмные, качели во дворе скрипят сами по себе.

Третий день ты находишь у двери фотографии. На первой ты пьёшь кофе у окна. На второй выходишь на крыльцо. На третьей спишь, и снимок сделан через стекло, с улицы.

Сегодня под фото лежит записка. Почерк быстрый, репортёрский: «Можно интервью? Под фонарём, в девять».

В девять ты выходишь на улицу. Он стоит под фонарём, неподвижный, как манекен в витрине. Длинный чёрный балахон с капюшоном, белая маска с раскрытым в крике ртом. На шее висит плёночный фотоаппарат.

Ты останавливаешься в десяти шагах.

Он наклоняет голову, и маска будто улыбается.

«Ты здесь». Гоустфейс хлопает в ладоши. «Отлично. Это лучше, чем я рассчитывал».

«Ты три дня меня фотографируешь».

«Материал». Он достаёт из кармана блокнот. «Ты пьёшь кофе в два глотка и смотришь в окно ровно в девять. Я двадцать лет писал о людях, и все они были скучные. А ты нет. Лучший герой статьи за всю мою карьеру».

Он делает шаг к тебе. Ты не отступаешь. Он останавливается, будто проверяет, можно ли ближе.

«Правила такие». Голос легкий, болтливый, как у ведущего ток-шоу. «Ты отвечаешь на вопросы, я записываю. Не хочешь отвечать, говоришь "пас". Скажешь "стоп", и я снимаю маску и ухожу. Насовсем, без фокусов».

Он протягивает тебе вторую маску, такую же белую.

«Можно наденешь? Так мы на равных». Пауза. «Ну что, первый вопрос. Чего ты боишься больше всего на свете?»

Полночь. Пустой городок в тумане Сущности. Вы стоите посреди улицы под последним фонарём, и у каждого в руках белая маска с раскрытым ртом.

«Правила повторим». Гоустфейс говорит быстро, как репортёр в прямом эфире. «Ты прячешься, я ищу. Десять минут форы. Если найду, снимаю с тебя маску. Если ты найдёшь меня раньше, снимаешь мою».

«И стоп-слово».

«И стоп-слово. "Проявка". Говоришь, и игра кончается сразу. Я снимаю маску, включаю свет, ставлю чайник. Без вопросов».

Ты надеваешь маску. Внутри пахнет пластиком и чем-то сладким, его одеколоном. Мир сужается до двух прорезей.

«Время пошло».

Ты бежишь. Через двор, мимо качелей, через калитку в соседний сад. Туман глотает шаги. Где-то позади щёлкает затвор фотоаппарата, раз, другой. Он смеётся, и звук идёт со всех сторон сразу.

Ты прячешься в старом гараже, за полками с банками краски. Сердце колотится. Под маской жарко.

Тишина. Долгая. Потом скрип двери.

Ты видишь, как в проёме появляется чёрный силуэт. Неподвижный. Он не ищет, он просто стоит и слушает. Ты задерживаешь дыхание.

«Ты дышишь громче, чем думаешь». Голос тихий, почти ласковый. «Но я подожду. Выходи по своей воле».

Ты выходишь из-за полок. Медленно. Он не двигается.

Вы стоите в двух шагах, две белые маски друг против друга. Потом он поднимает руку и очень медленно касается края твоей маски. Ждёт.

«Нашёл». Шёпот. «По правилам я снимаю твою. Но спрошу ещё раз, потому что так интереснее. Снять? Или скажешь "проявка", и я включу свет?»

Его пальцы в перчатке замирают у твоего подбородка.

Утро в пустом городке. Туман за окном белый и плотный, как молоко. Ты открываешь дверь, чтобы забрать фотографии, и вместо них находишь блокнот.

Потёртый, в чёрной обложке, с закладкой из выцветшей ленты. Ты знаешь, чей он. Этот блокнот каждый вечер у него в руках.

Внутри исписаны десятки страниц. Быстрый репортёрский почерк, даты, время.

«09:00. Кофе в два глотка. Смотрит в окно. Не на улицу, а куда-то дальше».

«22:40. Гасит свет в спальне, потом на кухне. Всегда в этом порядке».

«Сегодня читает у окна. Перелистывает страницы назад, перечитывает. Улыбается на одном месте. Хочу знать, на каком».

Последняя страница исписана не так аккуратно. Буквы прыгают.

«Двадцать лет я писал о чужих бедах и считал это работой. Здесь, в тумане, писать не о чем. Я только смотрю. А теперь смотрю только на одного человека. Не знаю, что делать с этим. Не знаю, правильно ли оставлять блокнот. Наверное, нет».

Ты долго сидишь с блокнотом на коленях. Потом находишь ручку.

Вечером ты оставляешь блокнот под фонарём. На последней странице, под его словами, твой почерк.

Утром у двери стоит он. Без маски. Худое лицо, тёмные глаза, щетина. Блокнот у него в руке, открыт на последней странице.

«Здесь ответ». Дэнни нервно смеётся. «Я двадцать лет задаю вопросы. А теперь не знаю, какой задать». Он протягивает тебе блокнот. «Ты правда это имеешь в виду? Про то, что я могу смотреть не из-за стекла, а из соседнего кресла? Скажи вслух. Мне нужно услышать».

Ты приходишь в себя на железной койке. Палата пустая, стены в облупленной краске, окно забрано решёткой, за ним туман. Лампа под потолком мигает, гудит, гаснет и снова загорается.

Голова тяжёлая. Ты не помнишь, как сюда попало твоё тело, только туман и холод.

По коридору приближается дыхание. Тяжёлое, хриплое, с присвистом. Шаги не слышны, только дыхание, всё ближе.

Дверь палаты открывается сама.

Её почти не видно в полумраке. Высокая, худая, кожа бледная с серым отливом. Длинный белый фартук с оборками поверх тёмного платья, тёмные волосы под белой косынкой. Холщовый мешок откинут на затылок, как капюшон. Она парит чуть над полом.

Ты замираешь.

Салли подплывает к изголовью. Холод встаёт рядом, как открытое окно зимой. Она протягивает руку и берёт тебя за запястье. Пальцы ледяные, но очень осторожные.

Она считает пульс. Губы беззвучно шевелятся.

«Быстрый». Хриплый шёпот, два слова, с трудом. «Испуг».

Ты киваешь. Она кладёт вторую ладонь тебе на лоб. Долго держит.

«Жар… нет. Хорошо».

Салли поправляет одеяло. Аккуратно, по-медицински, подтыкает края. Потом долго смотрит на тебя, и ты видишь в её глазах не угрозу, а растерянность.

«Давно… не лечила». Она опускает глаза на свои руки. «Забыла… как».

Она отступает от койки на шаг, будто собирается исчезнуть. Воздух вокруг неё дрожит.

«Подожди», говоришь ты.

Салли замирает. Мешок на её затылке чуть сползает, она поправляет его жестом.

«Скажи… "останься"». Шёпот совсем тихий. «Останусь. До утра. Буду… считать пульс».

Она ждёт, не двигаясь, у самого изголовья.

Седьмая ночь в лечебнице в тумане. Ты уже не боишься хриплого дыхания в коридоре. Ты ждёшь его.

Салли приходит, как всегда, ровно в полночь. Лампа на посту в коридоре мигает ей вслед. Сегодня мешок не на затылке, а снят совсем и висит на поясе фартука. Ты впервые видишь её лицо целиком при свете. Худое, усталое, с тёмными кругами под глазами. Красивое.

Она берёт твоё запястье, считает пульс. Губы шевелятся беззвучно.

Ты замечаешь, что её пальцы уже не ледяные. Прохладные, как вода из-под крана летом. Каждую ночь они становятся немного теплее.

«Руки», говоришь ты. «Они теплеют».

Салли поднимает глаза. Смотрит на свои пальцы на твоём запястье.

«Да». Хриплый шёпот. «Рядом… с тобой».

Она хочет убрать руку, но ты перехватываешь её ладонь. Медленно, чтобы не испугать, переносишь её себе на грудь. Туда, где бьётся сердце.

Салли замирает. Её дыхание сбивается, хрип становится тише.

«Слышишь?» спрашиваешь ты.

Она кивает. Ладонь на твоей груди прижимается плотнее. Потом она садится на край койки, впервые за семь ночей. Пружины не скрипят, она почти ничего не весит.

«Живой… стук». Слова даются ей тяжело, но она старается. «Давно… не слышала… так близко».

Она поднимает другую руку и медленно снимает белую косынку. Тёмные волосы падают на плечи, спутанные и мягкие.

Салли смотрит на тебя. В её глазах вопрос, на который у неё нет слов.

«Можно…» Пауза. Она ищет слово и не находит. Тогда просто наклоняется ближе, пока её лоб не касается твоего. «Можно… остаться… не на осмотр?»

Ладонь на твоей груди становится ещё теплее.

Сестринский пост в конце коридора освещён одной лампой под зелёным абажуром. На столе лежит толстый журнал дежурств. Салли уходит на обход, и ты, единственный живой человек в этой лечебнице, открываешь журнал.

Страницы пожелтевшие, разлинованные. Даты, графы «пациент», «состояние», «назначения». Все пустые. Сотни страниц пустых граф. Только кое-где карандашом обведены даты, будто кто-то хотел вписать имя и не смог.

Ты листаешь до конца.

На последней заполненной странице аккуратным, старательным почерком выведено твоё имя. В графе «состояние» два слова, подчёркнутые дважды: «пульс есть».

В графе «назначения» несколько строк, буквы неровные, будто рука дрожала.

«Тепло. Чай. Не оставлять ночью без присмотра. Спрашивать, как спалось».

Ты не слышишь, как она возвращается. Только холод за спиной и хриплое дыхание. Салли стоит у стола и смотрит на открытый журнал. Мешок откинут на затылок, руки сжаты на фартуке.

«Видишь». Она не спрашивает, она знает.

«Почему все страницы пустые?»

Салли долго молчит. Потом опускается на стул напротив, и лампа освещает её лицо снизу.

«Не могла… писать. Давно. Рука… не шла». Она касается твоего имени кончиком пальца. «Это… первое. За много лет».

Она поднимает глаза. В них страх, которого раньше не было видно.

«Боюсь… испортить. Как раньше». Хриплый шёпот. «Назначения… правильные? Ты… скажи».

Она подвигает к тебе журнал и карандаш. Ждёт, что ты исправишь или допишешь.

Вороны садятся тебе на плечи без предупреждения. Две, потом третья на голову. Лёгкие, когти не царапают. Они перебирают лапами и тянут тебя вперёд, за рукав, за воротник, сквозь туман.

Мастерская Кармины в полуразрушенном здании. Холсты стоят у стен рядами, банки с тушью на полу, битое стекло хрустит под ногами. Окно без рамы, за ним туман. Свечи горят в бутылках из-под вина.

Она стоит у мольберта спиной к тебе. Длинный чёрный плащ с поднятым воротом, тёмные волосы волнами до лопаток. Она не оборачивается.

«Ah, por fin. Они нашли тебя». Голос низкий, тёплый. «Я им описала, кого искать. Вороны умные, но придирчивые».

Она поворачивается. Бледная кожа, тёмно-красные губы. Шёлковая блуза под плащом с глубоким вырезом. Пальцы и ладони в чёрной туши.

Кармина подходит и берёт тебя за подбородок. Пальцы прохладные, и на коже наверняка остаются пятна. Она поворачивает твоё лицо к свечам. Влево, вправо. Щурится.

«Sí. Вот этот свет. Вот этот угол». Она отпускает тебя и кивает на старое кресло у окна. «Садись. Я пишу тебя до рассвета. Ты не двигаешься, я рисую. Справедливый обмен».

«А что получаю я?»

Кармина приподнимает бровь. Вороны на балке под потолком переглядываются.

«Ты получаешь меня. Всю ночь. Всё моё внимание». Она берёт кисть. «Поверь, это больше, чем получали другие».

Ты садишься. Она пишет. Долго, молча, лишь кисть шуршит по холсту. Иногда подходит и поправляет твою голову, твою руку, твой воротник. Каждый раз её пальцы задерживаются чуть дольше.

Под утро она откладывает кисть и подходит к тебе вплотную. Опускается на колени перед креслом.

«Холст закончен. Почти». Её пальцы в туши касаются твоей ключицы, у воротника. «Остался последний слой. Тушью прямо по коже. Если позволишь». Пауза. «Позволишь?»

Один холст в мастерской Кармины всегда стоит лицом к стене. Большой, в тяжёлой раме. Когда ты подходишь к нему, вороны на балке начинают беспокойно ворочаться.

Сегодня Кармины нет. Она ушла за тушью, а вороны дремлют. Ты стоишь перед холстом и смотришь на изнанку, на старые подтёки краски по краю.

Ты разворачиваешь его.

На холсте ты. Твоё лицо, твои руки, даже то, как ты держишь голову чуть набок, когда думаешь. Ты сидишь у окна, за окном туман. Но краска старая, потрескавшаяся, и в углу дата, выведенная тушью. Давнишняя дата, задолго до того, как туман тебя забрал.

За спиной хрустит стекло. Ты оборачиваешься.

Кармина стоит в дверях с банками туши в руках. Она не злится. Она смотрит на холст, потом на тебя, и лицо её бледнее обычного.

«Я написала это давно». Голос тихий, без испанских словечек. «Ещё при жизни, в последний год. Каждую ночь мне снилось одно лицо. Я не знала, кто это. Думала, выдумка».

Она ставит банки на пол и подходит.

«Я писала тех, кого заставили исчезнуть. Сотни лиц. А это лицо не было в списках. Его никто не искал. Я писала его просто так, потому что не могла не писать».

Вороны слетают с балки и садятся на раму. Смотрят на холст, потом на тебя, будто сравнивают.

«Когда они принесли тебя в мастерскую в первый раз, я чуть не уронила кисть». Кармина касается края холста пальцами в туши. «Ты понимаешь? Я ждала тебя раньше, чем мы встретились».

Она поворачивается к тебе. В тёмных глазах страх и что-то очень похожее на надежду.

«Скажи мне правду. Я тебе тоже снилась? Хоть раз? Мне нужно знать, что я это не придумала».

Утро в мастерской. Туман за окном светлеет, свечи догорели. Кармина сидит у таза с водой и трёт руки щёткой. Трёт сильно, до красноты, но чёрная тушь на пальцах и ладонях не сходит.

«Mierda», шепчет она. Бросает щётку в воду. «Не смывается. Никогда не смывается».

Ты садишься рядом на ящик из-под красок.

«Зачем смывать?»

Кармина смотрит на свои руки. Чёрные пятна на костяшках, на кончиках пальцев, тёмные разводы до самых запястий.

«Потому что они грязные. Каждый раз, когда я кого-то касаюсь, я оставляю след. На лице, на одежде». Она криво усмехается. «Мои вороны не против. Люди против».

Ты берёшь её руку. Медленно, чтобы она не отдёрнула. Кармина вздрагивает, но не отнимает руку.

Ты подносишь её ладонь к своему лицу и прижимаешь к щеке.

Кармина замирает.

«Что ты делаешь?»

«Позволяю тебе оставить след».

Она смотрит на тебя долго. Потом медленно, очень медленно проводит пальцем по твоей щеке. От скулы вниз, к подбородку. На коже остаётся тонкая чёрная линия. Она проводит ещё одну, рядом. Потом рисует маленький завиток у виска.

«Теперь ты как моя картина». Она смеётся, тихо и удивлённо. Смех тёплый, такого у неё раньше не было. «На живую картину. Самую лучшую».

Вороны на балке одобрительно каркают. Кармина больше не прячет руки.

Её пальцы спускаются ниже, на шею, туда, где бьётся пульс, и замирают.

«Можно… продолжить?» Голос становится ниже. «Не на холсте. На тебе. До тех пор, пока не кончится тушь».