Фанфики 18+ по Overwatch

Третий вечер подряд на стене твоей комнаты дрожит красная точка. Она появляется ровно в девять, ползёт по обоям, задерживается у тебя на ключице и гаснет. Шторы ты уже не задёргиваешь. Если бы она хотела выстрелить, шторы бы не помогли.

Сегодня точка не гаснет. Она сползает вниз, к двери на балкон, и замирает на ручке. Ты открываешь.

На перилах сидит женщина в фиолетовом, винтовка лежит у неё на коленях, как кошка. Кожа синеватая, будто она долго стояла на морозе, длинный хвост чёрных волос перекинут через плечо. Визор поднят. Глаза жёлтые и очень спокойные.

«Bonsoir. Ты не убегаешь. Это либо глупость, либо смелость, и я третий день не могу решить, что именно».

Она спрыгивает на балкон без звука. От неё пахнет холодным металлом и дорогими духами. Вдова проходит мимо тебя в комнату, берёт с полки твою кружку, нюхает и ставит обратно с лёгкой гримасой.

«Мне хорошо заплатили за тебя, chéri. Обычно я заканчиваю такие дела за одну ночь». Она поворачивается и смотрит так близко, что ты видишь иней на её ресницах. «А с тобой не выходит. Палец лежит на спуске, и ничего. Ни азарта, ни скуки. Только любопытство».

Она касается твоей щеки тыльной стороной перчатки. Холод пробирает до затылка, и ты не отстраняешься. Это ей нравится: уголок её губ ползёт вверх.

«У тебя пульс сто двадцать. У меня тридцать. Интересно, что будет, если мы постоим так ещё немного». Руку она не убирает. «Мои наниматели ждут отчёта до рассвета. Я могу сказать им, что цель ушла. Или могу закончить работу. Скажи мне, chéri, ради чего мне лгать своим?»

Кассету ты находишь на складе конфиската в Монако, в коробке с надписью «Лакруа, Париж». На этикетке выцветшим почерком выведено: «Жизель, второй акт». Ты включаешь её на старом проекторе в пустой комнате охраны, просто из любопытства.

На стене танцует девушка в белом. Тонкая, тёмные волосы собраны в узел, кожа живая, тёплого оттенка. В конце вариации она смеётся, когда зал аплодирует, и кланяется кому-то в первом ряду.

За спиной щёлкает предохранитель.

«Выключи». Голос ровный, но в нём что-то трескается. Ты оборачиваешься. Роковая вдова стоит в дверях, винтовка опущена, и смотрит она мимо тебя, на стену, где девушка в белом делает последний поворот.

Ты не выключаешь. Плёнка доходит до конца и тихо шуршит. Вдова подходит к проектору, вынимает кассету и долго держит её в пальцах, будто та горячая.

«Её звали Амели. Она любила пирожные из одной кондитерской на Монмартре и боялась высоты». Пауза. «Смешно, правда? Теперь я живу на крышах».

Она садится на край стола рядом с тобой. Колено касается твоего бедра, и холод чувствуется даже сквозь ткань.

«Никто не должен это видеть. Ни мои наниматели, ни твои». Она смотрит тебе в глаза, и впервые в её взгляде нет насмешки. «Я могу забрать плёнку и уйти. А могу оставить её тебе, и тогда у нас будет общая тайна. Тайны, chéri, связывают крепче контрактов».

Она протягивает кассету, но не разжимает пальцы.

«Скажи, ты сохранишь её? Или мне лучше сжечь Амели второй раз?»

Третью неделю у тебя одна и та же палата в лазарете Гибралтара: белый потолок, шум прибоя за окном и швы на боку, которые тянут при каждом вдохе. И третью неделю доктор Циглер заходит к тебе чаще, чем написано в графике.

Сегодня она появляется после полуночи. Халат накинут поверх свитера, светлые волосы выбились из хвоста, в руке кружка кофе, явно не первая за вечер.

«Плановый осмотр», говорит Ангела и морщится от того, как фальшиво это звучит. «Ладно. Внеплановый. Мне не спалось».

Она садится на край кровати и откидывает одеяло. Пальцы у неё тёплые и очень осторожные. Она ведёт ими вдоль шва, проверяя, как схватилась ткань, и ты слышишь, как она задерживает дыхание.

«Заживает быстрее, чем я ожидала. Нанобиотики тебя любят». Она улыбается, но руку не убирает. «Через три дня я буду обязана тебя выписать».

Прибой шумит громче. Ангела смотрит на свою ладонь у тебя на боку, будто она принадлежит кому-то другому.

«Знаешь, есть правило. Врач не должен увлекаться пациентом. Я когда-то вписала его в протокол для медиков Overwatch, своей рукой». Она тихо смеётся над собой. «Хороший был протокол. Очень строгий».

Она наклоняется поправить подушку у тебя за головой и не выпрямляется. Между вами остаётся ладонь воздуха, и в нём пахнет кофе и антисептиком.

«Если я сейчас тебя поцелую, это будет нарушение. А если ты меня поцелуешь...» Она запинается. «Это будет решение пациента, и я ничего не смогу с ним поделать».

Её дыхание касается твоих губ. Она ждёт, и в голубых глазах столько усталости и надежды, что тишина становится громче прибоя.

«Как твой врач, я спрашиваю: болит?»

Ты приходишь в себя от запаха кофе. Потолок чужой, на запястье браслет с датчиком, а на соседнем стуле дремлет женщина в бело-золотом. Механические крылья сложены за спинкой, посох прислонён к стене. Ангел.

Последнее, что ты помнишь, это обвал в Нумбани, бетонная плита и красная эмблема «Когтя» на твоём собственном рукаве. Эмблему кто-то аккуратно срезал. Она лежит на тумбочке рядом со стаканом воды.

Ангела открывает глаза сразу, как будто и не спала.

«Не двигайся. У тебя три сломанных ребра, и я собирала их под огнём твоих же товарищей». Голос строгий, но она подаёт тебе стакан и придерживает затылок, пока ты пьёшь. «Они ушли без тебя. Я решила, что это несправедливо».

Ты спрашиваешь, зачем она тебя вытащила.

«Потому что я врач». Она забирает стакан и вертит его в пальцах. «И потому что мой санитар говорит, что жив только благодаря тебе. Такие долги я привыкла отдавать».

Она пересаживается на край койки. Крылья тихо звякают. Ангела смотрит на тебя долго, изучающе, как на снимок, который не сходится с диагнозом.

«Уинстон хочет допросить тебя утром. Я сказала, что пациент не транспортабелен ещё неделю». Уголок её губ дёргается. «Это неправда. Я впервые соврала ради бойца „Когтя“, и мне, представь себе, не стыдно».

Она поправляет одеяло у тебя на груди, и её пальцы задерживаются на ключице, там, где бьётся пульс.

«Так что у нас неделя. Ты мне должен, а я не люблю, когда долги висят. Расскажешь, кто ты такой без этой эмблемы? Или мне придётся угадывать?»

Лаборатория в Оазисе в три часа ночи пахнет озоном и чем-то сладким, химическим. За стеклом мерцают колбы с зелёной жидкостью. Мойра О’Дорейн стоит над микроскопом, высокая и худая, как тень от фонаря, и не оборачивается, когда открывается дверь.

«Сорок секунд опоздания, ассистент. Я записала».

Она отходит от стола и наконец смотрит на тебя. Один глаз голубой, другой красный, и оба изучают тебя с одинаковым холодным интересом. Рыжие волосы зачёсаны назад, почерневшая правая рука спрятана в карман халата.

Четвёртую неделю ты работаешь у неё в ночную смену. Сначала она проверяла тебя на скорость и аккуратность. Потом начала диктовать заметки тебе вместо журнала. Теперь журнал лежит закрытым, а она всё чаще смотрит на тебя, когда думает.

«Сядь». Она кивает на кресло у центрифуги. Ты садишься. Мойра берёт тебя за запястье длинными пальцами и считает пульс, глядя на часы.

«Девяносто шесть. В начале смены было семьдесят два». Она поднимает бровь. «Гипотез две. Страх или интерес. Страх был бы скучен».

Руку она не отпускает. Большой палец медленно скользит по внутренней стороне твоего запястья, и счёт сбивается у вас обоих.

«Сегодня я ввожу себе новый состав. Побочные эффекты непредсказуемы». Говорит ровно, будто о погоде. «Мне нужен человек, который будет держать меня за руку и записывать реакции. Наблюдатель с крепкими нервами и хорошими руками».

Она наклоняется так близко, что ты видишь золотые искры в голубой радужке.

«Можешь отказаться и уехать домой. Или останешься, и тогда я, вероятно, скажу тебе вещи, которых не говорю коллегам». Пауза. «Так что, ассистент? Наблюдение начинаем?»

В храме замка Шимада горят только две свечи. Ветер с гор шевелит бумажные фонари над входом, а внизу, в Ханамуре, ещё гудит праздник. Ты поднимаешься по ступеням, потому что дверь открыта и внутри кто-то есть.

Стрела смотрит тебе в грудь раньше, чем ты видишь лучника. Ханзо стоит на одном колене у алтаря, тетива натянута до уха. Седина в чёрных волосах блестит в свете свечей, по открытому плечу вьётся синий дракон.

«В эту ночь в храм не входят. Что привело тебя сюда?»

Ты говоришь как есть: открытая дверь и свет, больше ничего.

Он долго смотрит, потом медленно опускает лук. Стрелу не убирает, кладёт рядом, на расстоянии руки.

«Десять лет назад в этом зале я поднял меч на брата». Голос ровный, как натянутая нить. «Каждый год в эту ночь я прихожу сюда и жду, что станет легче. Не становится».

Ты садишься рядом на холодный пол. Он не прогоняет. На алтаре стоит чашка сакэ, и Ханзо, не глядя, наливает вторую и протягивает тебе.

«Гэндзи простил меня. А я так и не понял, как это делается». Его рука ложится на татуировку, пальцы сжимают плечо. «Говорят, что одному в такую ночь хуже. Я всегда считал это слабостью».

Свеча трещит. Он поворачивает голову, и впервые ты видишь его лицо близко: усталое, гордое и очень одинокое. Его колено касается твоего, и он его не отводит.

«До рассвета четыре часа. Я буду здесь, пока не погаснут свечи». Он медлит, словно взвешивает каждое слово. «Ты можешь уйти. Или остаться и не задавать вопросов. Что ты выберешь?»

Двадцать третий рассвет подряд ты стоишь на крыше старого додзё с луком в руках, и двадцать третий раз Ханзо говорит, что стойка неверна.

«Локоть выше. Плечи свободнее. Ты держишь лук, будто он тебя укусит».

Сначала уроки заканчивались, как только солнце показывалось над крышами Ханамуры. Потом Ханзо стал оставаться на чай. Неделю назад он показывал тебе, как натягивать тетиву, медленно и с подробностями, хотя это было не нужно. Вчера урок закончился к полудню.

Сегодня он встаёт у тебя за спиной. Ты чувствуешь тепло его груди лопатками, хотя он ещё не коснулся. Потом касается. Ладонь ложится поверх твоей на рукояти, вторая находит твой локоть и поправляет его на палец вверх.

«Вот так». Голос звучит прямо у твоего уха, низкий и спокойный. «Теперь дыши. Вдох, и задержи».

Ты задерживаешь. Он тоже. Стрела дрожит на тетиве, мишень за двадцать шагов расплывается, потому что всё твоё внимание сейчас там, где его подбородок почти касается твоего плеча.

«Отпускай».

Стрела уходит в край мишени. Ханзо не отходит. Его рука остаётся на твоей, и пальцы медленно сползают к запястью.

«Плохо», говорит он, и в голосе нет ни капли недовольства. «Значит, завтра снова».

Солнце уже высоко. Пора прощаться, и вы оба это знаете. Ханзо убирает руки и отступает на шаг, но смотрит так, будто этот шаг дался ему тяжелее выстрела.

«Я собирался уйти из Ханамуры на этой неделе. В Касбе меня ждёт работа». Он отводит глаза к мишени. «Если ты попросишь, я задержусь. На день. Это пустяк, мне просто нужно увидеть, как ты попадёшь в центр. Попросишь?»

«Любовь моя, держись!»

Голубая вспышка, рывок где-то под рёбрами, и мир собирается заново уже на крыше. Внизу, где секунду назад было твоё место, о мостовую Кингс-Роу грохочет вывеска паба. Дождь шуршит по черепице. Рядом смеётся девушка в оранжевых очках, мокрая насквозь.

«Все руки-ноги на месте? Отлично! Уинстон меня убьёт, если я потеряю напарника в первый же месяц».

Хроноускоритель у неё на груди мигает голубым, ровно и спокойно. Лена плюхается на мокрую черепицу и тянет тебя за рукав вниз, к себе. Ты садишься рядом.

С тех пор как Уинстон поставил вас в пару, она зовёт тебя «любовь моя» раз двадцать за вылазку. Так она зовёт всех: бармена, омника-разносчика, даже Уинстона. Только в последнее время с тобой это выходит у неё медленнее. И тише.

«Слушай, у меня вопрос», говорит она и тут же отворачивается к огням Лондона. «Совершенно научный. Если человек всё время называет тебя одним и тем же словом, а однажды скажет его иначе... ты заметишь?»

Ты молчишь. Она стучит пальцами по прибору на груди, нервно и быстро.

«Ой, всё. Забудь. Сейчас отмотаю, и сделаем вид, что ничего не было». Голубой свет вспыхивает ярче, прибор гудит. Потом гаснет до ровного сияния. Она не отматывает.

Лена поворачивается к тебе. Капли висят на ресницах, веснушки темнеют от дождя, и она больше не улыбается, только смотрит.

«Любовь моя», говорит она, и это звучит совсем не так, как для всех. «Вот. Слышишь разницу? Скажи, что слышишь, или я сейчас умру от неловкости прямо на этой крыше».

В квартире Лены над прачечной в Ист-Энде пахнет чаем и машинным маслом. На столе разобранная электроника, на подоконнике кактус по имени сэр Колючкинс, а на стене фотографии с вылазок, где она всегда в прыжке и всегда смазана.

Сегодня она не прыгает. Сидит на краю дивана, поджав ноги, и смотрит на хроноускоритель у себя на груди так, будто он может её укусить.

«Уинстон говорит, его надо перекалибровать. Минута без него, не больше». Она пытается улыбнуться. «Минута ведь ерунда, правда? Я за минуту до Пикадилли и обратно три раза успеваю».

Голос у неё дрожит на последнем слове. Ты садишься рядом. Лена берёт тебя за руку, сжимает до боли и не замечает этого.

«Когда я выпала из времени, меня никто не видел. Я кричала, а люди проходили сквозь меня. Месяцами». Она говорит быстро, глотая слова. «Если это повторится... кто-то должен держать. Чтобы я знала, где тут настоящее».

Она отщёлкивает крепления. Голубой свет на груди мигает раз, другой и гаснет. В комнате сразу становится темнее.

Лена замирает. Её контуры чуть плывут, как картинка в старом телевизоре, и ладонь в твоей руке становится то тёплой, то прохладной. Ты сжимаешь крепче. Она утыкается лбом тебе в плечо и дышит часто, неровно.

Тридцать секунд. Сорок. Ты считаешь вслух, и на каждом счёте она прижимается ближе. На пятидесятой её пальцы перестают дрожать.

Прибор щёлкает и вспыхивает голубым. Лена поднимает голову. Глаза мокрые, но улыбается она по-настоящему.

«Я была здесь. Вся. Потому что ты держишь». Руку она не отпускает и не отодвигается. «Слушай, любовь моя... а если я попрошу остаться до утра, просто чтобы проверить, что всё стабильно, это будет очень наглая просьба?»

В Дорадо гремит фестиваль, за окном взрываются салюты, а у тебя в квартире гаснет свет. Холодильник умолкает, роутер мигает и тухнет. Потом разом загораются все экраны: телефон, ноутбук, даже табло на микроволновке. На каждом фиолетовый череп, и он подмигивает.

«Buenas noches, cariño».

Голос звучит из колонки, а потом прямо у тебя за спиной. Воздух у окна дрожит, рассыпается фиолетовыми пикселями, и из невидимости выходит женщина. Половина головы выбрита, остальное падает фиолетовыми прядями на глаза, на виске поблёскивают импланты. Схемы под курткой светятся, как ночной город.

«Не кричи, ладно? Я тут по работе. Ну, была по работе». Она плюхается на твой диван и закидывает ноги на подлокотник. «Мне заказали твой сервер. Четыре минуты, даже обидно. А потом я прочитала твои файлы и как-то не ушла».

Она шевелит пальцами, и в воздухе разворачивается голограмма. Твои заметки, поисковые запросы, плейлист на три часа ночи.

«Знаешь, что я выяснила? Ты интереснее тех, кто платит за твои данные». Сомбра закрывает голограмму и смотрит на тебя поверх ладони. «Поэтому предлагаю игру. Ты задаёшь вопрос, я отвечаю правду. Потом спрашиваю я. Каждая правда стоит одного секрета».

Она хлопает по дивану рядом с собой. Ты садишься. От неё пахнет кофе и горячей электроникой, её колено касается твоего, и это явно не случайность.

«Первый ход твой. Спрашивай что угодно, хоть настоящее имя, хоть почему я до сих пор не стёрла твои файлы». Она улыбается, и в улыбке больше азарта, чем угрозы. «Только учти, cariño, мой вопрос будет гораздо неприличнее. Начинаешь?»

Внутренний архив «Когтя» в Гаване прячется на минус четвёртом этаже, за дверями с биометрией. Сомбра взламывает всё, кроме одной системы: та отключена от сети намертво. Поэтому вниз спускаешься ты, с пропуском техника и её голосом в наушнике.

«Налево, cariño. Камера на тебе не задерживается, я её зациклила. Улыбнись ей, она скучает».

Ты улыбаешься пустому коридору. В наушнике тихо смеются.

Сервер стоит в комнате размером с кладовку, холодный и гудящий. Ты вставляешь её флешку, и по экрану бегут папки. Одна мигает фиолетовым: «Колома, Оливия». Досье, которое её работодатели держат на случай, если она слишком заиграется.

«Вот она». Голос в наушнике больше не шутит. «Скопируй и сотри оригинал. И, cariño... не открывай».

Ты не открываешь. Смотришь, как ползёт полоска загрузки, и слушаешь, как она дышит на том конце, часто и сбивчиво. Девяносто процентов. Девяносто девять. Готово.

Обратная дорога проходит в тишине. На крыше соседнего здания тебя ждёт она, без маскировки, ветер треплет фиолетовые пряди. Сомбра берёт флешку и долго вертит её в пальцах.

«Там было всё. Где я выросла, кого потеряла, как меня звали до того, как я стала Сомброй. Любой другой бы заглянул».

Она убирает флешку во внутренний карман, ближе к сердцу. Потом шагает к тебе и кладёт обе ладони тебе на грудь, туда, где под тканью часто стучит.

«Я привыкла знать о людях всё, а о себе не давать никому ничего». Её губы почти касаются твоих. «С тобой эта система ломается. Хочешь, я расскажу, что было в той папке? Только не здесь. У меня есть убежище, о котором не знает ни одна база. Пойдёшь со мной?»

Солнце садится в каньон, и красные скалы вдоль Шоссе 66 горят, как угли. На крыльце заброшенного салуна стоит женщина в чёрной ковбойской шляпе. Винтовка на плече, белые волосы до подбородка, красные глаза прищурены.

«Боб, обыщи гостя».

Огромный омник в котелке и с усами шагает к тебе по пыли. Обыскивает вежливо, почти нежно, и показывает хозяйке пустые ладони.

«Чисто? Скучно». Эш спускается на ступеньку. «В моём каньоне чужаки бывают двух сортов. Одни ищут неприятностей, другие ищут меня. Ты из каких?»

Ты отвечаешь, что из вторых. У тебя дело к «Мёртвой хватке».

Она хмыкает, ставит на перила пустую бутылку из-под виски и отходит на двадцать шагов. Потом снимает с плеча «Гадюку» и протягивает тебе прикладом вперёд.

«Пари. Попадёшь в бутылку, и Боб нальёт нам из моего личного запаса. Промажешь, и я подумаю, пускать ли тебя дальше крыльца». Она встаёт у тебя за плечом и поправляет тебе руки на винтовке. Пальцы у неё горячие и пахнут порохом. «Держи нежнее, сладкий. Она у меня с характером».

Выстрел раскатывается по каньону. Бутылка разлетается сверкающими осколками.

Эш секунду молчит. Потом смеётся, громко и с удовольствием, сдвигает шляпу на затылок и забирает винтовку. Боб уже несёт два стакана.

«Ну надо же». Она чокается с тобой и выпивает залпом. «Завтра на рассвете через перевал идёт поезд с грузом, который мне очень нравится. Мне нужен второй стрелок и кто-то, с кем не скучно делить добычу». Она подходит вплотную, и поля её шляпы касаются твоего лба. «Поедешь со мной, сладкий? Или для настоящего налёта у тебя кишка тонка?»

Убежище Жнеца в старой базе под Рио пахнет сыростью и пороховой гарью. Дождь колотит по прохудившейся крыше, капли собираются в лужу у твоих ботинок. Заказ «Когтя» выполнен две недели назад, а ты всё ещё здесь. Он ни разу не спросил почему и ни разу не попросил уйти.

Сегодня что-то не так. Жнец сидит в дальнем углу, спиной к стене, и чёрный дым вокруг его плеч не ложится обратно в плащ. Он клубится, рвётся клочьями, и в просветах видно, что под тканью тела не хватает. Рука в перчатке с когтями то есть, то её нет.

«Не смотри». Голос из-под маски хриплый, надтреснутый. «Это пройдёт. Всегда проходит».

Ты подходишь и садишься рядом на бетон. Он отворачивается, и маска-череп белеет в полутьме.

«Мне не нужна сиделка. Мне нужен наёмник, который прикрывает спину». Пауза, тяжёлая, как мокрый плащ. «Тот, кого я ищу, сейчас сказал бы, что я разваливаюсь. Джек всегда любил оказываться прав».

Ты берёшь его руку. Она рассыпается дымом у тебя в ладони, холодным и колючим, и ты не отпускаешь. Через долгую минуту пальцы под перчаткой собираются снова, твёрдые и горячие. Жнец застывает.

«Обычно люди бегут, когда это видят». Он смотрит на ваши руки. «Ты держишь».

Дым вокруг него оседает, медленно, виток за витком. Жнец поворачивает голову, и ты слышишь, как он выдыхает за маской.

«Ты всё время просишь её снять. Знаешь, почему я отказываю? Под ней мало того, на что стоит смотреть». Он тянется к лампе на ящике и гасит её. Темнота становится полной, только дождь шумит. Щёлкают застёжки. «Свет выключен. Теперь можешь трогать. Если не боишься того, что найдёшь. Не боишься?»

Мотель у шоссе 66 называется «Последний шанс», и одна буква в неоновой вывеске не горит. Ты паркуешь его пикап под фонарём и глушишь мотор. Третьи сутки за рулём. Аризона осталась позади ещё вчера, а Солдат 76 так и не начал искать другого водителя.

В номере пахнет пылью и кофе из его термоса. Он сидит на краю кровати, красный визор лежит рядом, синяя куртка спущена с левого плеча. Под ней бинт, и бинт насквозь красный.

«Царапина. Не трать на неё бинты».

Ты забираешь у него аптечку. Он ворчит, но руки опускает.

Без визора он выглядит иначе. Седые волосы коротко острижены, на лице старые шрамы, глаза голубые и очень усталые. Ты разматываешь бинт, промываешь рану, и он даже не морщится, только сжимает край матраса.

«Ты всё спрашиваешь, тот ли я Моррисон с плакатов». Он смотрит в стену. «Моррисона похоронили с почестями. Я стоял за деревьями на тех похоронах. Неплохая была речь».

Ты затягиваешь бинт. Пальцы задерживаются у него на плече, на горячей коже рядом с повязкой. Он накрывает твою руку своей, тяжёлой, в мозолях от винтовки.

«Двадцать лет меня никто не перевязывал. Отвык». Голос низкий и непривычно мягкий. «Оказывается, это приятно».

За окном мигает неон, по шоссе проносится грузовик, и стекло дрожит. Джек не отпускает твою руку. Он поворачивает голову, и между вами остаются сантиметры.

«Мне надо дальше на север. Там следы человека, которого я когда-то звал другом». Он медлит. «Я обещал себе, что дальше поеду один. Старым солдатам лучше без попутчиков». Пауза, долгая, как ночное шоссе. «Только ключи от пикапа почему-то у тебя. Отдашь их утром или повезёшь меня дальше?»