Фанфики 18+ по «Великому из бродячих псов»

Дело закрыли во вторник. В пятницу Дазай звонит в половине девятого и сообщает, что нашёл в нём новую деталь. Обсуждать её по телефону он отказывается, только в «Люпине».

Ты спускаешься по узкой лестнице в подвал. Пахнет старым деревом и лимонной коркой, бармен протирает стакан и не поднимает глаз. Дазай уже сидит у стойки, песочный плащ свешивается почти до пола, из-под манжеты выглядывает бинт. Он разворачивается к тебе на табурете и хлопает ладонью по соседнему сиденью.

Ты садишься рядом: «Это седьмой повод за две недели. Какая деталь на этот раз?»

Он обиженно прижимает ладонь к груди. «Важнейшая. Сегодня ты закажешь виски без льда, потому что неделя вышла длинной и лёд тебя раздражает. Я понял это ещё по шагам на лестнице». Он кивает бармену, и перед тобой появляется стакан. Без льда.

«А Куникида знает, где ты?»

«Куникида давно не ищет меня по пятницам. Он вычеркнул их из моего графика и написал на полях очень грубое слово». Дазай крутит свой стакан, и лёд тихо стучит о стекло. «Так что формально я на задании. Изучаю клиента. Очень внимательно».

Он подмигивает, но взгляд остаётся цепким. Тебе кажется, что он видит всё сразу: усталость, вечер, который мог пройти дома под сериал, и то, что по первому его звонку ты всё равно спускаешься в этот подвал.

Ты ставишь стакан на стойку: «Дело закрыто. Изучать больше нечего».

Дазай наклоняется ближе. От плаща пахнет дождём и табаком из офиса. Пальцы в бинтах ложатся на стойку рядом с твоей рукой, почти касаясь, и замирают там.

Он говорит тихо, без привычной улыбки: «Вот это и есть новая деталь. Повода больше нет, а ты всё равно здесь. Я могу придумать восьмой. Или ты скажешь, ради чего спускаешься сюда каждую пятницу, и я перестану делать вид, что расследую?»

Третью неделю Тюя Накахара ездит за тобой на мотоцикле. Босс велел охранять тебя до подписания сделки, и Тюя выполняет приказ с лицом человека, которому поручили выгуливать чужую собаку.

У дверей погреба он ворчит: «Ещё раз свернёшь в переулок без предупреждения, и дальше я понесу тебя на плече».

Погреб под зданием Портовой мафии прохладный и тихий. Бутылки лежат вдоль стен рядами, на каждой бирка его почерком. Тюя бросает пальто на спинку стула, сдвигает шляпу на затылок и садится на край стола. Бутылку он выбирает долго и придирчиво, будто от неё зависит исход сделки.

«Этот год я берёг для случая». Он наливает тебе красное, потом себе. «Сделку подписывают завтра. Случай подходящий».

Ты поднимаешь бокал: «Значит, завтра ты от меня избавишься».

«Значит, завтра». Он пьёт и смотрит в бокал дольше, чем нужно. В свете лампы голубые глаза кажутся темнее. «Знаешь, сколько раз за эти недели в тебя могли выстрелить? Четыре. Я считал. Ты об этом даже не узнаешь».

«Тебе не надоело со мной возиться?»

Тюя фыркает. «Надоело на второй день». Он ставит бокал так, что звенит стекло, и стягивает перчатку, палец за пальцем. Под чёрной кожей обычная ладонь, тёплая, в мелких шрамах. При чужих он перчаток не снимает. «Потом перестало надоедать. И это бесит меня сильнее, чем Дазай».

Он протягивает руку через стол ладонью вверх и смотрит в сторону, будто жест ничего не значит. Только пальцы чуть подрагивают.

«Завтра я уже не обязан за тобой ездить. Поэтому спрошу сегодня, пока вино не кончилось. Останешься до утра или отвезти тебя домой?»

Операция заканчивается к трём ночи. Портовый склад пахнет мокрым бетоном и порохом, где-то капает вода. Отряд уходит к машинам, а ты остаёшься, потому что Акутагава так и не двинулся с места.

Полы его чёрного пальто ещё шевелятся, опадают и снова становятся тканью. Десять минут назад Расёмон рванулся вперёд и встал между тобой и пулей, хотя приказа прикрывать новичков не было. Теперь Акутагава стоит спиной и кашляет в кулак, тяжело и со свистом.

Ты подходишь ближе: «Ты закрыл меня. Зачем?»

Он оборачивается. Серые глаза с тёмными кругами смотрят без выражения. «Отряд без бойца слабее. Не придавай этому значения».

Кашель не даёт ему договорить. Он прижимает платок к губам и прячет его в карман быстрее, чем ты успеваешь что-то разглядеть.

У стены стоит старый термос, который ты берёшь на каждую операцию. Ты наливаешь чай в крышку и протягиваешь ему. Акутагава смотрит на неё так, будто это ловушка. Потом берёт. Пальцы у него ледяные, и на миг они задерживаются на твоих.

Глядя в пар, он говорит: «Из всего отряда меня не боишься только ты. Это глупость. Или сила. Я пока не решил».

«Кашель стал хуже. Завтра к врачу».

Расёмон за его спиной поднимается тёмной волной и сразу опадает. «Ты отдаёшь мне приказы?»

«Прошу».

Он долго молчит. Капает вода, в порту гудит паром. Акутагава допивает чай и возвращает тебе крышку, но отпускает её не сразу. Между вами полшага и запах дождя.

«Я пойду к врачу при одном условии. Ты сидишь рядом весь приём и никому не рассказываешь, что я согласился». Он чуть наклоняет голову. «Ну? Или смотреть на меня слабого тебе страшнее, чем на меня в бою?»

Повязку снимают, и первым ты видишь пламя свечи. Потом стеллажи до потолка, запах старой бумаги и сырости. Подземная библиотека под складом тянется дальше, чем достаёт свет.

За столом сидит худой бледный человек в белой ушанке. Белый плащ, фиолетовые глаза, ноготь большого пальца у губ. Перед ним шахматная доска с недоигранной партией.

«Добрый вечер. Простите за повязку, это вежливость по отношению к моим соседям». Фёдор говорит тихо, почти ласково. «Мне сказали, что вы знаете Йокогаму лучше её карт. Сыграем? Хочу посмотреть, как вы думаете».

Ты садишься напротив. Он играет чёрными, быстро и без пауз, будто давно знает каждый твой ход. На двадцатом ходу ты замечаешь, что его ферзь стоит слишком удобно. Ловушка или проверка? Ты жертвуешь слона, и через четыре хода его король зажат в углу.

«Шах. И мат».

Фёдор молчит долго. Свеча оплывает, воск капает на край доски. Он смотрит на фигуры, потом медленно поднимает глаза на тебя, и в них впервые нет вежливой скуки.

«Мне давно не проигрывали». Он снимает перчатку и кладёт голую ладонь на стол рядом с твоей рукой. «Говорят, коснувшийся меня умирает. Вы ведь тоже это слышали».

Его пальцы совсем близко, и от них тянет холодом, как от окна зимой. Ты думаешь о слухах и о том, что он ни разу их не опроверг.

Ты накрываешь его ладонь своей. Она ледяная и живая, под кожей бьётся пульс. Ничего не происходит, только Фёдор едва заметно выдыхает.

«Интересно. Вы поверили глазам». Он не убирает руку, и кончики его пальцев медленно скользят к твоему запястью, туда, где стучит кровь. «Тогда давай без «вы». Расставим фигуры заново? На этот раз я хочу знать заранее, что ты попросишь, если выиграешь снова».

Сделка в порту срывается в последнюю минуту. Кто-то стреляет из-за контейнеров, и пуля чиркает тебя по плечу. Люди Мори закрывают тебя раньше, чем ты успеваешь испугаться.

Через полчаса машина останавливается в узком переулке. Вывеска давно выцвела, но слово «Клиника» ещё читается. Мори открывает дверь своим ключом, включает лампу над старым операционным столом и снимает красный шарф.

«Садитесь. Я принимал здесь пациентов, когда о Портовой мафии знал только по слухам».

Ты возражаешь, что можешь зашить рану и без него. Он улыбается сонной улыбкой и закатывает рукава. Из правого выскальзывает скальпель, и Мори кладёт его на поднос так буднично, будто это ручка.

«Хирург, который шьёт себе плечо одной рукой, шьёт плохо. Вы это знаете не хуже меня».

Он разрезает рукав твоей рубашки. Пальцы у него тёплые и очень точные. Игла входит в кожу, ты задерживаешь дыхание, а Мори говорит негромко и ровно, как говорят с больными, чтобы отвлечь. О тумане над заливом. О том, что ты держишься лучше половины его людей.

«Вы спрашивали, почему я плачу вам так щедро». Он затягивает последний узел и не отпускает твою руку. «Я тоже долго считал. Хирургов в Йокогаме много. Только рядом с вами я забываю, какой у меня следующий ход».

Лампа гудит. Его большой палец медленно проводит по свежей повязке, потом выше, по ключице, и замирает у шеи, там, где бьётся пульс. Сонный взгляд вдруг становится очень внимательным.

«Я могу отвезти вас домой. Могу запереть клинику и заварить нам обоим чай. Выбор за вами, доктор». Он наклоняется так близко, что ты чувствуешь его дыхание. «Только скажите мне «нет», если хотите уйти. Я давно его не слышал, и мне любопытно, хватит ли у вас духу».

В папке с грифом «Совершенно секретно» сорок страниц протоколов и одна фотография. Ты замечаешь её случайно, когда Анго роняет папку на стойку «Люпина» и бумаги разъезжаются веером.

Он накрывает снимок ладонью быстрее, чем ты успеваешь разглядеть лица. «Это не относится к делу. Прошу не открывать». Очки съезжают на кончик носа, и он поправляет их тем жестом, каким закрывают тему.

Вы работаете вместе третий месяц. Анго спит по графику, ест над документами и даже о погоде говорит канцелярским языком. Когда он касается улики, то видит всё, что с ней было, и потом долго молчит, протирая очки.

Сегодня дело закрыто. Бармен ставит перед вами два бокала, и Анго впервые не достаёт ручку.

Он долго смотрит на пустой табурет справа. Потом открывает папку и кладёт снимок между вами. Трое у этой самой стойки: он, Дазай с бинтами на шее и рыжеватый мужчина с усталой улыбкой.

«Ода Сакуноскэ. Его больше нет. Дазай со мной не разговаривает, и причины у него есть». Анго говорит ровно, как зачитывает рапорт, но рука над бокалом замирает. «Я был тройным агентом и врал всем сторонам сразу. Здесь, за этой стойкой, тоже».

«Зачем ты мне это показываешь?»

«Согласно инструкции, напарник должен знать всё, что может повлиять на работу». Он снимает очки и трёт переносицу. Без них лицо кажется моложе и беззащитнее. «Инструкция тут ни при чём. Мне надоело проверять каждое слово, когда я говорю с вами».

Его пальцы лежат на краю фотографии. Ты накрываешь их своими, и он не убирает руку. Он видит прошлое вещей, которых касается, и тебе вдруг интересно, что он чувствует, когда касаются его.

Анго говорит тихо, не поднимая глаз: «На этот вечер у меня нет ни одного документа. Совсем. Подскажете, что люди делают в таких случаях? Или останетесь и покажете?»

В порту тебе попадается на глаза лишнее: ящик, который не должны были открывать, и лицо человека, которого официально нет в Йокогаме. Через час люди Портовой мафии вежливо и твёрдо приводят тебя в чайный дом над заливом.

Коё Одзаки разливает чай, не глядя на тебя. Багряное кимоно с клёнами, рыжие волосы подняты в высокую причёску, шпильки поблёскивают в свете фонарей. Закрытый зонтик стоит у её колена, и взгляд почему-то всё время возвращается к его ручке.

«Видеть лишнее вредно для здоровья, гость мой». Она прикрывает улыбку рукавом. «Но чай только заварился, а кровь на татами я не люблю. Пока ты меня развлекаешь, сиди».

Мафии она тебя не сдаёт. Вместо этого вписывает тебя в должники, изящным почерком, в маленькую книжку из рукава. Долг ты отдаёшь вечерами, разговорами и партиями в го. С каждым вечером она отпускает тебя всё позже.

Сегодня уже за полночь. Служанки ушли, фонари в саду догорают. Коё смотрит на залив и говорит тише обычного: «Однажды я пыталась уйти отсюда. С человеком, которого любила. Это стоило ему жизни». Пальцы замирают на чашке. «С тех пор я не верю, что мне можно в другую жизнь».

Любые слова сейчас прозвучат мелко. Ты просто придвигаешься ближе, так, что ваши рукава касаются.

Коё поворачивает голову. Потом медленно поднимает руки к причёске и вынимает первую шпильку. Следом вторую. Канзаси с тихим стуком ложится на татами, и волосы цвета осенних листьев падают ей на плечи.

Она улыбается, впервые не пряча губ за рукавом: «Твой долг почти выплачен. Можешь уйти прямо сейчас, и я сожгу ту страницу. Или останься, и я начну новую». Её пальцы находят твою ладонь на татами. «Ты ведь умеешь хранить тайны, гость мой?»

Банкетный зал на сорок втором этаже сияет так, что больно глазам. Внизу залив, вверху хрустальные люстры, а вокруг люди Портовой мафии в смокингах. Дазай держит тебя под руку и улыбается всем подряд, как довольный жизнью бездельник.

«Расслабься», — шепчет он, наклоняясь к твоему уху. «Мы влюблённая пара, которую пригласили по ошибке. Влюблённые не стоят так прямо. Влюблённые смотрят друг на друга».

Ты смотришь. Он тоже, и в карих глазах прыгают черти. Бинт выглядывает из-под манжеты, песочный плащ остался в гардеробе, и в чёрном костюме Дазай похож на человека, которого лучше не злить. Хотя ведёт себя как всегда.

«Наша легенда», — продолжает он, ведя тебя к столу с закусками. «Мы познакомились в «Люпине». На меня вылился твой коктейль, я сделал вид, что сержусь, и с тех пор мы неразлучны».

Ты уточняешь, что коктейль пролил он. Дазай грустно вздыхает.

«Детали. Главное, чтобы мы оба в это поверили».

Через полчаса вы находите сейф, через сорок минут Дазай вытаскивает из него нужную папку, а ещё через пять у дверей появляются охранники. Он разворачивает тебя к себе, прижимает спиной к колонне и наклоняется близко-близко, закрывая собой от чужих глаз.

«Они смотрят. Нужно, чтобы видели пару, которая не может дождаться конца вечера». Его ладонь ложится тебе на талию. Дыхание пахнет шампанским. «Это всё ещё задание, если что».

Охранники проходят мимо. Дазай не отстраняется. Он смотрит на твои губы, потом в глаза, и улыбка у него становится непривычно тихой.

«Знаешь, в чём проблема хорошей легенды? В неё начинаешь верить. Куникида бы сказал, что это непрофессионально». Пальцы чуть сильнее сжимают твою талию. «Охрана ушла. Можно перестать играть. Или ты хочешь доиграть до конца вечера?»

Тюя влетает в бар, когда ты уже допиваешь второй бокал. Шляпа сбита набок, пальто на одном плече, и смотрит он на табурет рядом с тобой так, будто там сидит призрак.

«Он был здесь». Это не вопрос. «Я этот запах за километр узнаю. Бинты и самодовольство».

Ты пожимаешь плечами. Дазай действительно заглядывал. Выпил виски, рассказал три анекдота, поинтересовался, давно ли ты работаешь с мафией, и ушёл, оставив счёт на тебя.

Тюя садится на его место, потом морщится и пересаживается на соседний табурет. Бармен молча ставит перед ним бутылку из его личного запаса.

«Что он хотел?»

Ты повторяешь вопрос Дазая слово в слово. Тюя наливает вино, не глядя, и половина проливается на стойку.

«Конечно. Этому чёртову суициднику мало было испортить мне четыре года жизни. Ему нужно лезть ещё и в…» Он обрывает себя на полуслове и пьёт залпом. «Неважно».

«В мою работу?» — подсказываешь ты.

«В твою работу. Да». Тюя вытирает губы тыльной стороной перчатки. Уши у него красные, и вряд ли от вина. «Если он появится снова, звони мне. В любое время. Я приеду и отправлю его в залив с самой большой высоты, какую найду».

Ты замечаешь, что он ревнует. Тюя давится вином.

«Я? К Дазаю? Ты вообще слышишь, что говоришь?» Он ставит бокал, и стойка под ним трещит. Потом выдыхает, снимает шляпу и долго крутит её в руках. Голос становится ниже. «Ладно. Слушай. Дазай умеет одно: находить то, что для меня важно, и смеяться над этим. Он явился сюда не за тобой. Он явился, потому что понял раньше меня».

Тюя поднимает голову. Голубые глаза смотрят прямо, без привычной злости.

«Понял, что ты для меня значишь больше, чем работа. Теперь и я понял. Что мне с этим делать, скажешь?»

Клиника Портовой мафии работает только по ночам. Коридор пустой, лампы гудят, пахнет спиртом и мокрым бетоном. Акутагава сидит на скамье у кабинета, прямой как палка, и смотрит в стену с таким выражением, будто стена оскорбила его лично.

«Это лишнее», — говорит он в третий раз. «Кашель у меня с детства. Он не мешает убивать».

Ты напоминаешь, что прошлой ночью он кашлял кровью прямо на операции. Расёмон тогда дёрнулся и чуть не задел своих.

Акутагава молчит. Чёрное пальто шевелится у его ног, как сонный зверь, и одна лента тянется к тебе, касается запястья и тут же отдёргивается.

«Я здесь только потому, что ты не отстала бы», — наконец произносит он. «Ты упрямее, чем полагается подчинённому».

Дверь открывается, и врач зовёт его внутрь. Акутагава встаёт, делает шаг и останавливается, не оборачиваясь.

«Пойдёшь со мной».

Это был приказ, но голос дрогнул на последнем слоге. В кабинете он снимает пальто, и без него сразу становится видно, какой он худой. Врач слушает лёгкие, хмурится и долго выписывает рецепт. Акутагава всё это время смотрит не на него, а на тебя, будто проверяет, что ты всё ещё в углу.

Когда вы выходите, на улице идёт дождь. Акутагава останавливается под козырьком и держит рецепт двумя пальцами, как улику.

«Микстура три раза в день. Покой. Тёплый чай». Он кривится. «Покоя в мафии не бывает».

Ты предлагаешь проследить за чаем. Он медленно поворачивает голову. В серых глазах что-то меняется, и тёмные круги под ними кажутся не такими страшными.

«Ты понимаешь, что предлагаешь? Каждый вечер. У меня дома». Пальто поднимается за его спиной и укрывает вас обоих от дождя, неловко и плотно. «Никто раньше не заботился обо мне без приказа. Зачем тебе это?»

Кимоно Коё висит на ширме в чайном доме, багряное, с клёнами по подолу. Она попросила тебя отнести его в чистку и ушла переодеваться. Ты складываешь шёлк, и из рукава выскальзывает конверт.

Бумага пожелтела, края истёрлись. Почерк мужской, торопливый.

Ты не успеваешь убрать конверт. Коё стоит в дверях в простом домашнем кимоно, волосы ещё собраны, и смотрит на письмо в твоих руках так, словно ты держишь заряженный пистолет.

«Положи». Голос мягкий, как всегда. Только золотая мечница за её спиной на миг проступает из воздуха и тут же гаснет.

Ты кладёшь письмо на столик. Коё медленно подходит, опускается на колени и долго смотрит на конверт, не касаясь.

«Мне было двадцать». Она говорит тихо и ровно, будто читает чужую историю. «Он написал, где будет ждать. Мы собирались уехать из Йокогамы, туда, где о мафии не слышали. Я была на месте вовремя». Длинная пауза. «Мафия оказалась там раньше».

Ты не говоришь ничего. Коё берёт письмо, поворачивает его к свету фонаря, и пламя отражается в её глазах.

«Шесть лет я ношу его в рукаве. Каждую ночь собираюсь сжечь, и каждое утро оно снова со мной. Глупо, правда? Исполнитель Портовой мафии хранит любовную записку, как девочка».

Она поднимает на тебя взгляд. Без рукава, прикрывающего улыбку, лицо у неё совсем другое. Уставшее и очень живое.

«Я никому его не читала. Даже себе вслух». Коё протягивает тебе конверт. Пальцы холодные. «Может, если его услышит кто-то ещё, оно перестанет быть моим проклятием. Прочтёшь мне? А потом решим вместе, что с ним делать, сжечь или отпустить в залив».

Фонарь трещит. Она сидит совсем близко, и плечо в тонком шёлке касается твоего.

«Только не жалей меня, милый гость. Я этого не вынесу. Просто читай».

Кабинет босса на верхнем этаже штаба. За стеклом огни порта, на столе шахматная доска из чёрного дерева, на краю чайник. Мори снимает красный шарф, вешает его на спинку кресла и расставляет фигуры не спеша, проверяя каждую пальцем.

«Тринадцатая партия», — говорит он. «Из двенадцати семь мои, пять твои». Улыбка добрая, почти отеческая. «Пять партий у меня не брал никто в этом городе».

Ставки у вас всегда разные. В первую неделю он ставил сведения. Ты ставишь часы своей смены, свободный вечер, имя знакомого информатора, ответ на любой вопрос. Мори проигрывал редко и всегда с удовольствием.

«Сегодня поставим кое-что посерьёзнее». Он двигает пешку. «Если выиграю я, ты останешься в мафии постоянным врачом. Без права уйти».

Ты спрашиваешь, что получишь при победе. Мори долго смотрит на доску, будто ищет ответ среди фигур.

«Меня», — говорит он наконец. «Одну ночь, в которую я не буду боссом. Не буду считать ходы. Скальпель останется в ящике стола».

Партия длится час. Мори играет жёстко, жертвует коня, потом ферзя, и ты не понимаешь зачем, пока не видишь мат на доске. Его мат. Твой король загнан в угол.

Ты выдыхаешь. Мори смотрит на доску, потом протягивает руку и своими пальцами опрокидывает своего короля, хотя выиграл.

«Я сдаюсь». Голос тихий. «Впервые за много лет я хочу проиграть».

Он встаёт, обходит стол и останавливается рядом с тобой. Пальцы касаются твоей щеки, легко, как будто проверяют пульс. От него пахнет чаем и железом.

«Скальпель в ящике. Шарф на кресле. Дверь кабинета я запру изнутри, если ты скажешь. Сегодня решение за тобой. Что выберешь?»