Фанфики 18+ по Honkai: Star Rail

Театр пуст уже час. Рабочие погасили люстру, и бархат лож стал почти чёрным. Приглашение без подписи лежит у тебя в кармане: седьмая ложа, полночь.

Кафка сидит у барьера, закинув ногу на ногу. Тёмные очки подняты на макушку, перчатки на месте. На скрип двери она не оборачивается.

— Минута в минуту. Элио так и написал.

— На какой ещё планете ты меня ждёшь?

— На всех, куда ты летишь. — Она поворачивает голову, и в полутьме видна улыбка.

— Послушай. Сядь рядом.

Голос мягкий, и ноги несут тебя к соседнему креслу раньше, чем ты решаешь, хочется ли этого. Кафка замечает это и довольно щурится.

— Поддаёшься. Интересно, надолго ли тебя хватит.

Ты спрашиваешь, правда ли в сценарии есть что-то о тебе. Она достаёт из-за спины сложенный лист и держит его двумя пальцами, но не разворачивает.

— Страница о тебе. Почерк Элио. В основном.

— В основном?

— Некоторые строки мне не понравились, и я их поправила.

Она наклоняется ближе. От неё пахнет пылью кулис и чем-то горьким, похожим на порох. Пальцы в коже касаются твоего запястья и находят пульс.

— Быстро бьётся. Это страх? Я его не чувствую, так что объясни мне, каково это, когда сердце стучит вот так.

Ты молчишь, и она медленно стягивает зубами одну перчатку. Голая ладонь ложится тебе на шею, тёплая и спокойная.

— Сценарий заканчивается на этой ложе, дальше пустой лист. Хочешь, я прочитаю вслух, что там поправила? Или следующую строку напишем вместе?

Мастерская на краю станции пахнет железом и старой гарью. Ты стучишь трижды, как велела Кафка, и толкаешь дверь. Замок на ней сорван уже неделю, и Блэйд так его и не починил.

Он сидит на ящике у остывшего горна, рубашка спущена с плеча. Рана тянется от плеча к лопатке, края темнеют и медленно сходятся.

— Опять ты.

— Опять я. Кафка прислала бинты.

— Кафка много чего присылает. Уходи.

Ты не уходишь. Ставишь сумку на верстак, раскладываешь бинты и подходишь сзади. Блэйд напрягается, когда твои пальцы касаются кожи у раны, но не отстраняется. Кожа горячая, как металл, который только что вынули из огня.

— Её не нужно перевязывать. Она затянется к утру.

— Знаю. Я всё равно буду.

Бинт ложится ровно, виток за витком. Блэйд следит за твоими руками краем глаза, красным и неподвижным.

— Почему ты возвращаешься? Остальные после первого раза сюда не ходили.

— Ты перестал запирать дверь.

Он фыркает, почти смеётся, и звучит это так, будто он давно разучился. Потом ловит твою ладонь у себя на плече и держит. Пальцы в бинтах сжимают крепко, до боли.

Он смотрит в пол, когда говорит дальше.

— Иногда я не узнаю лиц. Когда приходит Мара. Если это случится при тебе, уходи.

— А если нет?

Блэйд поднимает голову. Глаза у него ещё ясные, только у зрачков темнеет, как перед грозой. Он тянет тебя к себе, пока между вами не остаётся одна ладонь.

— Тогда держи меня за руку и называй по имени. — Голос садится до шёпота.

— Останешься до утра?

Золотой час на Пенаконии никогда не гаснет до конца. Фонтан шумит, неон дрожит в воде, а на скамейке рядом с тобой спит Ахерон. Голова у тебя на плече, волосы стекают почти до брусчатки, пальцы держат рукоять катаны.

Ты сидишь так уже час и боишься пошевелиться.

Она просыпается без вздоха, просто открывает глаза и смотрит на тебя спокойно, будто видит впервые. Потом переворачивает левую ладонь. Там чернилами выведено твоё имя, чуть размазанное.

— Это ты. — Она не спрашивает.

— Я.

— Сегодня я вспомнила быстрее. Вчера понадобилась целая минута, а сегодня почти сразу.

Голову с твоего плеча она не убирает. Наоборот, устраивается удобнее, и ты чувствуешь её дыхание у шеи, ровное и тёплое.

— Можно я напишу ещё раз? Чернила стираются.

Ты протягиваешь ей ручку. Ахерон берёт твою руку вместо своей и медленно выводит на твоей ладони своё имя. Кончик ручки щекочет кожу, она дует на буквы, чтобы высохли, и не отпускает твои пальцы.

— Теперь у нас обоих. Если забуду я, напомнишь ты.

— А если забуду я?

Ахерон улыбается, и в фиолетовых глазах на миг проступает красный отблеск. Он тут же гаснет.

— Тебя я так просто не отпущу. — Ладонь ложится на рукоять, но меч остаётся в ножнах.

— Завтра я ухожу на следующую планету. Одна я там опять потеряюсь на первой же улице.

Она поднимает на тебя взгляд, сонный и очень серьёзный.

— Полетишь со мной? Мне нужно, чтобы каждое утро рядом было лицо, которое я помню.

В казино Пенаконии играют до утра, но за дальним столом остались только вы двое. Крупье ушёл, свет над сукном приглушили. Авантюрин тасует колоду, и кольца на его пальцах звякают о карты.

— Третья ночь. Счёт два-ноль в мою пользу. Нервничаешь?

— Ты подтасовываешь.

— Обижаешь. Я просто везучий. Ставки прежние: одно желание победителю.

Первым его желанием был танец в пустом холле. Вторым был поцелуй в запястье, долгий, у самого пульса. Ты до сих пор помнишь, как он смотрел снизу вверх и не отпускал руку.

Карты ложатся на сукно. У тебя выходит лучшая комбинация за все три ночи. Авантюрин смотрит на неё, потом на тебя, и откидывается на спинку кресла.

— Ну надо же. Проиграл.

— Нарочно.

— Докажи. Желание твоё. Слушаю.

Он подбрасывает фишку и ловит её не глядя.

Он ждёт, подперев подбородок, и в разноцветных глазах нет привычной насмешки. Ты встаёшь, обходишь стол и останавливаешься рядом. Дыхание у него сбивается совсем немного, но ты это слышишь.

— Сними маску. Хочу увидеть тебя без игры.

Улыбка держится ещё секунду и тает. Он кладёт фишку на стол, снимает кольца одно за другим и встаёт так близко, что меховой воротник касается твоей щеки.

— Дорогое желание. На балконе нет ни крупье, ни камер. Только я и всё, что я обычно прячу.

Он протягивает тебе руку ладонью вверх, без единого кольца.

— Пойдёшь со мной на балкон? Предупреждаю, за стол после этого мы уже не вернёмся.

Библиотека станции «Герта» к полуночи пустеет. Свет горит над одним столом, где Доктор Рацио проверяет твою работу красными чернилами. Венок лежит рядом, а гипсовая голова стоит на соседнем стуле, как третий участник разговора.

— Шестая задача. Неправильно.

— Опять?

— Неправильно, но интересно. Ход мысли неверный, зато смелый. Четыре из пяти.

Ты садишься напротив. Три недели назад он оставил тебя после лекции из-за вопроса, на который не ответил сразу. С тех пор задачи приходят каждый вечер, а разговоры после них тянутся всё дольше.

— Вы никогда не ставите пять.

— Пять означает, что мне нечему тебя учить. Скучно для нас обоих.

Он встаёт, обходит стол и наклоняется над твоим плечом, чтобы показать ошибку. Рукав белых одежд касается твоей руки, от него пахнет бумагой и лавром. Перо выводит формулу, но ты смотришь на его пальцы, и он это замечает.

Голос у него становится низким, без обычной язвительности.

— Ты не слушаешь. Минус балл за внимание.

— А за что балл можно вернуть?

Рацио выпрямляется и долго смотрит на тебя сверху, будто решает уравнение с одной неизвестной. Потом берёт венок со стола, вертит его в руках и откладывает в сторону.

Он садится на край стола совсем рядом.

— Без венка я просто человек, которому с тобой интересно. Это нарушает правила, которые я себе написал.

Пальцы с пятнами чернил убирают прядь у тебя со лба, медленно, как будто он проверяет гипотезу и боится ошибиться.

— Последний вопрос на сегодня. Продолжим урок или останемся здесь уже без него?

На Звёздном экспрессе ночь наступает, когда так решает Химеко. Свет в вагоне-салоне приглушён, за окном плывут чужие звёзды, и из кофеварки тянет горечью.

— Не спится? Садись, чашка уже стоит.

Чашка действительно стоит у кресла возле окна. Твоя, с крошечным сколом на ручке. Экипаж давно перестал шутить про вторую чашку и по ночам молча оставляет вам салон.

Химеко садится в соседнее кресло. Красные волосы рассыпаются по спинке, в золотых глазах отражается окно.

— Пей. Это проверка.

— Я прохожу её каждую ночь.

— Знаю. Поэтому и варю горче.

Ты делаешь глоток. Горечь растекается по языку, и ты морщишься. Химеко тихо смеётся, забирает у тебя чашку и пьёт с того же края.

— Завтра встаём на ремонт на незнакомой планете. Экспрессу нужны детали, а искать их одной скучно.

— Ты меня зовёшь?

Она ставит чашку на столик и поворачивается к тебе.

— Я зову тебя уже месяц. Просто раньше это называлось кофе.

Её пальцы находят твою ладонь на подлокотнике. Рука тёплая, со следами машинного масла, которые никогда не отмываются до конца. Химеко гладит твои костяшки большим пальцем, медленно, будто разбирает незнакомый механизм.

— Я починила этот поезд своими руками и привыкла решать, куда ехать. А сейчас мне хочется спросить тебя.

Она смотрит на дверь своей каюты в конце вагона, потом снова на тебя.

— Там у окна стоит второе кресло. Допьёшь кофе со мной там?

Сад Палаты Предвидения к вечеру пахнет мокрым камнем и цветами. Цзин Юань дремлет в кресле над доской звёздных шахмат. Белые волосы сползли на плечо, глаза закрыты, ладонь лежит на подлокотнике.

Ты ставишь поднос с чаем на край стола как можно тише.

— Сегодня ты задерживаешься. Я успел передвинуть твоего коня.

Глаз он так и не открывает.

Ты смотришь на доску. Конь действительно стоит на другой клетке.

— Это жульничество, генерал.

— Это стратегия. Противник отлучился, позиция изменилась.

Один золотой глаз приоткрывается.

— Садись, советник.

Три месяца назад он назначил тебя личным советником. С тех пор доклады он слушает вполуха, а партию ждёт каждый вечер. Весь Лофу знает, что генерал спит на советах. Только ты знаешь, что над доской он не спит никогда.

Вы играете молча. Фигуры щёлкают о доску, чай остывает. Цзин Юань ставит мат в четыре хода, которых ты не видишь, пока не становится поздно.

— Ты опять смотришь на меня. Доска вон там.

— Вы красиво думаете.

Он смеётся, тихо и устало. Потом протягивает руку через доску и накрывает твою ладонь. Пальцы тёплые, с мозолями от рукояти.

— Лофу большой, а генерал один. Столетиями я сплю вполглаза: на советах, в саду, в собственной постели.

Он сжимает твою руку чуть крепче и не отпускает. Голос становится совсем тихим, без привычной шутки.

— Сегодня мне хочется уснуть по-настоящему. Для этого рядом должен быть тот, кому я верю. Останешься в саду до рассвета, мой советник?

Салон в переулке за отелем освещён одними свечами. Бархатные шторы задёрнуты, на столе лежит колода, и одна карта уже открыта. На ней лебедь на чёрной воде.

Чёрный лебедь сидит в кресле, руки в длинных кружевных перчатках сложены на коленях.

— Снова ты, милая душа. Садись. Сегодня твоя очередь выбирать.

Уговор простой. Каждую ночь ты отдаёшь ей одно своё воспоминание, а она возвращает одно потерянное. Вчера ей достался запах дождя на старой улице, а тебе вернулась мелодия, которую ты годами не можешь вспомнить.

— Что отдашь сегодня?

Ты думаешь. Она наблюдает с улыбкой, подперев щёку, и в фиолетовых глазах дрожит пламя свечей.

— Вечер, о котором я никому не рассказываю.

Её пальцы в кружеве касаются твоего виска. Перед глазами вспыхивает картинка и гаснет, и Лебедь вдруг замирает. Улыбка становится другой, почти растерянной.

— Ох. В этом воспоминании есть я.

— Тебя там быть не может.

— Не может. И всё же я стою там у окна, а ты смотришь на меня так же, как сейчас.

Она стягивает одну перчатку, палец за пальцем, потом вторую. Кружево падает на карты. Голая ладонь ложится тебе на щёку, прохладная и мягкая.

— Сквозь кружево память видна неясно. Кожей я увижу всё. И ты увидишь меня.

Её лицо совсем близко, дыхание пахнет вином и воском. Губы касаются уголка твоего рта едва-едва, как вопрос.

— Сегодня я хочу взять больше одного воспоминания. Позволишь заглянуть глубже, туда, куда ты не пускаешь никого?

Снег на скале не тает до утра. Луна висит над морем облаков, полная и тяжёлая, и Цзинлю стоит к ней спиной.

— Шаги слышно от самой тропы. — Она не поворачивает головы. — И ты опять бережёшь левую ногу.

Ты поднимаешь клинок. Уроки начинаются после заката и с каждой ночью длятся дольше. Первый занял час, вчерашний кончился, когда облака внизу порозовели.

— Выше локоть. Ты держишь меч так, будто просишь у него прощения.

Её ладонь ложится поверх твоей и поправляет хват. Пальцы холодные, как камень под снегом. Она стоит так близко, что белые волосы касаются твоей щеки, и слышно, как она дышит: ровно, слишком ровно.

— Ещё раз. Медленно.

Ты делаешь выпад. Её клинок встречает твой без звона и уводит в сторону, а потом Цзинлю замирает. Красный свет под повязкой становится ярче.

— Не двигайся. — Голос глухой, чужой. — Говори. Что угодно.

Ты зовёшь её по имени. Потом рассказываешь, какое сегодня небо, как далеко видно огни Лофу, как пахнет снег. Она слушает, наклонив голову, и меч в её руке медленно опускается к земле.

— Хорошо. — Цзинлю выдыхает и садится прямо в снег, спиной к валуну. — Маре нужна тишина. В тишине она слышит только себя.

Ты садишься рядом, и её плечо касается твоего. Неделю назад она гнала тебя ночевать в долину. Теперь у костра лежит один плащ на двоих, и засыпает она, только когда слышит твоё дыхание.

— Последний приём я покажу без меча. — Она поднимает руку к повязке и останавливается на узле. — Хочешь увидеть мои глаза в полнолуние? Подумай. Это потом не забывается.

Номер в отеле на чужой планете пахнет кофе и мокрым асфальтом. Переговоры закончились час назад, а Топаз до сих пор в пиджаке, с планшетом на коленях. Счётчик спит в кресле, свернувшись золотым клубком.

— Сто двадцать тысяч кредитов. Списано.

Так каждый вечер. Месяц назад она перевела твой долг Корпорации на своё имя и вписала тебя в командировочный лист ассистентом. С тех пор ты носишь её папки, споришь с ней о процентах и заказываешь ей кофе без сахара, а перед сном она называет цифру и стирает её из долга.

— За что сегодня?

— За пинок под столом в нужную секунду. Я уже открыла рот, чтобы согласиться на их условия. — Она наконец поднимает глаза, красные, усталые и весёлые. — Ещё за кофе. Ни одной ошибки за месяц, клиент. В моём отделе так не умеет никто.

Ты садишься на подлокотник дивана. Топаз отодвигает планшет и стягивает галстук одним движением, будто весь день ждала этой минуты. Счётчик приоткрывает глаз, нюхает воздух в твою сторону и снова засыпает.

— Он тебя признал. Он даже моего начальника не признаёт.

— А ты?

Она смеётся, снимает серьгу и крутит её в пальцах. Потом берёт тебя за галстук, которого на тебе нет, и тянет за воротник рубашки ближе. Между вами остаётся ладонь.

— Я считаю. Это моя работа. — Голос тише. — И по моим подсчётам до нуля осталось меньше, чем ты думаешь.

Её пальцы так и лежат у тебя на воротнике. Красная прядь падает ей на глаза, и она её не убирает.

— Вот что мне интересно. Что ты будешь делать, когда я спишу последнюю сумму? Улетишь первым же рейсом?

В конторе на Пир-Пойнте за полночь горит только камин. Бархат на стенах кажется почти чёрным, а золотые рамы ловят огонь. Часы на каминной полке стоят. Они всегда стоят, пока идёт твой час.

Джейд сидит напротив, в чёрном шёлке с золотой вышивкой, и наливает тебе чай. Договор лежит между чашками, подписанный твоей рукой и её пером.

— Двести четырнадцатый вечер. — Она не заглядывает в бумаги. — Ни одного опоздания, мой клиент. Даже в дождь.

Ты пожимаешь плечами. По договору она забирает час твоей жизни каждый вечер и может делать с ним что захочет. Первую неделю она молча читала при тебе. Потом начала спрашивать. Теперь ты знаешь, как она пьёт чай, на какой странице у неё закладка, какую музыку она не выносит и что над правой бровью у неё тонкий шрам.

— Я никогда не рассказываю клиентам, на что трачу их время. — Она ставит чашку. — Тебе расскажу. Я трачу его на тебя.

Джейд поднимается и обходит стол. Шёлк шуршит, от неё пахнет чем-то пряным и холодным. Она останавливается у тебя за спиной, и её пальцы ложатся тебе на плечи.

— Прочитай пункт седьмой.

Ты наклоняешься к договору. Пункт седьмой о том, что час принадлежит ей целиком. Её губы почти касаются твоего уха.

— Я никогда не торгуюсь после подписи. — Пауза. — Сегодня хочу. Предлагаю переписать седьмой пункт: не час, а ночь. До рассвета. Цену назначишь ты.

Она кладёт перед тобой перо и не отходит. Тёмно-красная помада, фиолетовые глаза совсем близко, и в них ни капли насмешки.

— Не торопись, я умею ждать. — Джейд улыбается краешком губ. — Итак, что ты возьмёшь с меня за целую ночь?

Собор дома Дуба пуст. Свечи догорают у алтаря, орган молчит, и шаги отдаются под сводами так громко, что ты идёшь медленнее.

Воскресенье сидит на первой скамье с тетрадью на коленях. Белый костюм, золотой жилет, ни одной складки. Крылья над висками неподвижны.

— Вы опоздали на четыре минуты, гость.

Это третья неделя надзора. Каждый вечер он задаёт одни и те же вопросы: где прошёл твой день, какие были разговоры, что снилось. Каждый вечер он открывает тетрадь, берёт перо и ничего не записывает.

Ты садишься рядом и смотришь на раскрытую страницу. Твоё имя написано наверху его ровным почерком. Ниже пусто.

— Четыре минуты, а нарушения нет?

— Правила Пенаконии ничего не говорят об опозданиях ко мне. — Он закрывает тетрадь. — Я проверял.

Он долго молчит, глядя на трубы органа. Потом снимает перчатку, кладёт её на скамью и разглаживает пальцами, хотя разглаживать нечего.

— Знаете, что тяжелее всего? Весь день я решаю, как будет лучше для тысяч людей. А вечером не могу решить, что сказать одному.

— Можно ничего не решать, — говоришь ты.

Крылья над его висками вздрагивают. Он поворачивается к тебе, и в золотых глазах впервые нет той безупречной уверенности, к которой ты успеваешь привыкнуть за эти недели.

— Вы смотрели на них в первый вечер. На крылья. Я заметил и сделал вид, что не вижу. — Голос ровный, только руки сцеплены слишком крепко. — Галовианцы не позволяют их касаться. Даже Семья.

Он наклоняет голову ближе к тебе и замирает так, что белое перо оказывается в ладони от твоей руки.

— Сегодня я никого не наказываю и ничего не решаю. Если хотите, коснитесь. Или мне всё-таки записать первое нарушение?

Каюта генерала на «Яоцине» пахнет перцем и порохом. На столе миски с чем-то красным и жгучим, палочки брошены поперёк, потому что Фэйсяо снова ест руками.

— Садись, адъютант. Остынет, а генерал не любит есть одна.

Ты садишься. Это ритуал уже месяц: охота, рапорт, ужин на двоих. Секира стоит у дальней стены, у самой двери, так далеко от кровати, как только позволяет каюта. Спрашивать зачем не пришлось: в первую же ночь всё стало понятно.

Фэйсяо смеётся над твоим лицом, когда ты пробуешь соус, и протягивает чай. Уши с рыжими кончиками дёргаются от удовольствия.

— Топаз тоже так кашляет. Двадцать лет дружим, а она до сих пор не может.

Она тянется за второй миской и останавливается на полпути. Рука лежит на столе, пальцы медленно сжимаются. Ты видишь, как в её золотых глазах загорается холодный свет.

— Рано. — Голос низкий, с хрипом. — Сегодня рано.

Ты встаёшь, обходишь стол и садишься на пол рядом с ней. Так, как она просила в первую ночь: близко, чтобы было слышно.

— Говори, — выдыхает она. — Про что угодно. Про соус. Про свою планету.

Ты рассказываешь. Про дождь в родном порту, про пересадки между кораблями, про то, как она ругалась утром на штабных. Её ладонь находит твою и сжимает до боли. Ты не убираешь руку.

Свет в глазах гаснет не сразу. Когда он гаснет, Фэйсяо утыкается лбом тебе в плечо и долго дышит, как после боя.

— Флот шепчется, что генерал стала спать спокойнее. — Она усмехается, не поднимая головы. — Никто не знает почему. Слушай, сегодня я не хочу отпускать тебя к себе. Останешься до утра?

Планета мертва уже тысячу лет. Пепел под ногами серый и мягкий, небо цвета старого олова, и даже ветер здесь шуршит устало.

Аргенти идёт впереди в серебряном доспехе и останавливается у каждого обломка храма. Он гладит камень ладонью и говорит, что когда-то здесь была колонна, а на колонне вьюнок, и это было прекрасно. Ты веришь ему, хотя видишь только пепел.

Неделю вы ищете следы Идрилы вместе. На каждой новой планете он дарит тебе розу и пишет в свою книгу строчку. Строчек ты пока не видишь. Он прикрывает страницу ладонью, когда ты оказываешься рядом.

Розу ты замечаешь случайно. Она растёт из трещины в ступени, тёмно-алая, живая, с каплей росы на лепестке, хотя воды тут нет. Ты срываешь её осторожно, у самого корня, и прячешь за спиной до вечера.

У костра Аргенти снимает латные перчатки и греет руки. Ты протягиваешь ему цветок.

Он смотрит на розу и не берёт её. Зелёные глаза широко раскрыты, губы приоткрыты, и рыцарь, который каждому встречному находит красивые слова, молчит так долго, что огонь успевает прогореть.

— Я раздал больше тысячи роз, — наконец говорит он. — Ни одной мне не дарили в ответ.

Он берёт цветок двумя руками, как берут что-то хрупкое и очень дорогое. Потом расстёгивает пряжку нагрудника, кладёт розу к груди, под рубашку, и снова застёгивает доспех.

— Идрила учит искать красоту в мире. — Он поднимает на тебя взгляд, и щёки у него горят ярче волос. — Она не говорила, что делать, если красота сидит напротив и ждёт ответа.

Аргенти пересаживается ближе. Его пальцы, тёплые после огня, касаются твоих.

— Сегодня я не нахожу слов. Позволишь ответить без них?