Фанфики 18+ по «Атаке титанов»

Чашек на подносе две. Ты замечаешь это на третий вечер службы при капитане и молчишь, потому что Леви не любит вопросов без дела.

Его кабинет в штабе пахнет мылом и чёрным чаем. Капитан сидит над отчётами, держит чашку за край сверху и не поднимает головы, пока ты раскладываешь бумаги.

— Слева. Не на край, там пыль.

Пыли там нет, полку ты протираешь каждое утро. Он это знает и всё равно говорит, будто проверяет, станешь ли ты спорить.

— Эрвин решил, что мне нужен адъютант. Я решил, что мне нужен лишний час сна. Победил Эрвин, как обычно. Садись, чай остывает.

Ты садишься напротив. Чай крепкий и горький, заварен ровно так, как ты любишь, хотя Леви ни разу об этом не спрашивал.

За окном гаснут фонари. Леви откладывает перо и впервые за вечер смотрит прямо на тебя. Под серыми глазами тени от недосыпа, платок на шее затянут безупречно.

— Послезавтра вылазка. Едешь справа от меня, трос не дальше пяти метров. Отстанешь, и я лично выдерну тебя из титаньей пасти, а потом отправлю мыть конюшню.

Голос ровный, и только пальцы на чашке сжимаются чуть сильнее.

— Это приказ, если что. Я помню имена всех, кого не вернул. Твоё имя в этом списке мне не нужно.

Пауза длится. Ты берёшь его пустую чашку, чтобы налить ещё, и ваши пальцы встречаются на фарфоре. Леви не убирает руку. Ладонь у него тёплая и жёсткая от рукоятей клинков, и держит он тебя дольше, чем положено капитану.

Когда он заговаривает снова, в голосе нет привычной резкости.

— Понимаешь, что я сейчас делаю глупость? Скажи, и я перестану. Или останься и налей ещё.

Шторм начинается к вечеру и к ночи отрезает заставу на скале от остального лагеря. Тропу к причалу смыло, сигнальный огонь погас, и до рассвета на посту вас двое.

Дров хватает на маленький огонь. Микаса раскладывает поленья так, чтобы горели дольше, и уже в который раз проверяет засов. Мокрые чёрные волосы липнут к щекам, тонкий шрам под глазом в свете огня кажется светлее.

— Садись ближе к печке. Ты дрожишь.

Ты пытаешься возразить, но зубы стучат громче слов. Она молча снимает с крюка единственное сухое одеяло и садится рядом, плечом к плечу.

— Одеяло одно. Нас двое. Спорить будем утром.

Под одеялом её тепло чувствуется сразу. Кровь Аккерманов греет лучше любой печки, и ты слышишь, как ровно она дышит. Красный шарф пахнет дымом и солью.

— Ты всё время на него смотришь, — говорит Микаса, не поворачивая головы.

— На шарф? Он красивый.

Её пальцы касаются выцветшего края. Долго ничего не происходит, только ветер бьёт в ставни, а огонь шипит от капель из дымохода.

— Мне его подарили давно. Я носила его, чтобы помнить одного человека. А он перестал оборачиваться.

Она развязывает узел. Медленно, будто это тяжелее, чем поднять клинки, снимает шарф и оборачивает им твою шею поверх одеяла. Ткань ещё хранит её тепло.

Микаса поворачивается, и её лицо оказывается так близко, что её дыхание касается твоих губ.

— Сегодня я хочу помнить того, кто рядом. Ты ведь не уйдёшь до рассвета?

Отряд вернулся за стены на закате, и треть сёдел вернулась пустыми. Ночью в штабе так тихо, что слышно, как в коридоре капает с чьего-то плаща.

Под дверью командора горит свеча. Ты стучишь, и после долгой паузы раздаётся спокойное «войдите».

Эрвин сидит за столом в расстёгнутом мундире. Перед ним ведомость погибших, перо и остывший чай без сахара. Светлые волосы, обычно уложенные с аккуратным пробором, сбились на лоб. Он поднимает голубые глаза.

— Поздно для доклада. Или ты не с докладом?

Ты качаешь головой и ставишь рядом с его чашкой свежий чайник. Эрвин смотрит на него так, будто давно забыл, что о нём можно позаботиться.

— Сорок одно имя. Я читаю их вслух, когда никто не слышит. Иначе к утру начинаю путать лица.

Он протягивает тебе лист. Ты читаешь вместо него, медленно, пока свеча оседает. На тридцатом имени его ладонь накрывает твою руку на бумаге.

— Хватит. Остальных я помню и так.

Пальцы у него тёплые, с мозолями от поводьев. Он не отпускает руку, и с его лица уходит выдержка командора, за которым солдаты идут на смерть после одной речи.

— Мой отец задавал вопросы, за которые убивают. Я задаю их до сих пор, только плачу за ответы чужими жизнями. Об этом я говорю лишь за закрытой дверью.

Он встаёт, обходит стол и поворачивает ключ в замке. Щелчок звучит в тишине громче, чем следовало бы. Эрвин останавливается совсем близко, и тебе приходится поднять голову, чтобы встретить его взгляд.

— Завтра я снова буду командором. А до утра я хочу, чтобы кто-то знал меня просто по имени. Останешься?

В марлийском лагере за линией фронта ночью пахнет порохом и мокрой парусиной. Ты несёшь в палатку военачальника донесения и одно письмо, печать на котором сломана.

Зик сидит над картой в расстёгнутом кителе. Круглые очки сдвинуты на лоб, бейсбольный мяч лежит на стопке донесений вместо пресс-папье. На столе два бокала, и второй уже налит.

— Садись, связной. Вино трофейное, но лучше пайкового.

Ты садишься. Он долго смотрит на конверт у тебя в руке, потом на тебя, и улыбается уголком рта.

— Печать сломана. Значит, ты знаешь, с кем я переписываюсь за спиной Марлии.

Он говорит это тем же тоном, каким обсуждают погоду. Подбрасывает мяч, ловит, подбрасывает снова. Повязка на его рукаве в свете лампы кажется почти белой.

— У тебя есть выбор. Можно отнести письмо командованию, и к утру меня, скорее всего, повесят. Тебя заодно, за то, что письмо так долго шло.

— Или можно остаться, допить вино и узнать, чего я хочу на самом деле. Предупреждаю, разговор длинный.

Он снимает очки и кладёт их рядом с мячом. Без очков его лицо кажется моложе и усталее, а взгляд становится прямым и неожиданно тёплым.

— Старик Ксавьер учил меня, что мяч летит туда, куда его бросили. С людьми так почти не бывает. Поэтому мне интересно, куда полетишь ты.

Зик протягивает тебе мяч. Когда ты берёшь его, он не разжимает пальцы сразу, и ваши руки сплетаются на потёртой коже. Снаружи сменяется караул, шаги часовых удаляются.

— Палатка закрывается изнутри. Решай, связной. Письмо или я?

Дождь льёт третий час, и отряд прячется в пустой деревне за внешней стеной. Тебе с капитаном достаётся крайний дом: окна заколочены, крыша почти целая, в углу узкая кровать с сухим одеялом.

Леви садится на её край и только тогда позволяет себе поморщиться. Штанина на левом бедре потемнела от крови. Трос сорвался на последнем манёвре, и капитан ударился о балку.

— Не смотри так. Царапина. Дай флягу и бинт, справлюсь.

Справляется он плохо. Пальцы в перчатках скользят, бинт падает на грязный пол, и Леви смотрит на него с таким отвращением, будто это бинт виноват в ране.

— Чёрт. Теперь он грязный.

Ты достаёшь из сумки чистый моток и опускаешься на колени перед кроватью. Леви секунду молчит, потом стягивает перчатки и отворачивается к окну.

— Руки вымой. Вода в ведре, я проверял.

Ты моешь руки, промываешь рану и туго бинтуешь. Он не издаёт ни звука, только под твоими пальцами напрягаются мышцы, а дыхание становится короче. Когда ты завязываешь узел, его ладонь ложится тебе на затылок, легко и почти неуверенно.

— Неплохо. Чище, чем вышло бы у меня.

В доме холодно. Дров нет, кровать одна, и у капитана на этот счёт явно есть своё мнение.

— Спать сидя ты не умеешь, я видел. Будешь клевать носом и свалишься. Ложись к стене.

Ты ложишься. Леви устраивается рядом, раненую ногу кладёт осторожно, и между вами остаётся ладонь пустоты. Через минуту он накрывает вас обоих одеялом и подтягивает край к твоему подбородку.

Дождь стучит по крыше. Его дыхание касается твоей шеи, тёплое и неровное.

— Сегодня на манёвре твой трос шёл в полуметре от моего. Ещё раз так рискнёшь, и я тебя убью. Холодно? Можешь придвинуться. Это не приказ.

После войны на острове стало так тихо, что по ночам слышно, как ветер ходит в траве. Микаса строит дом на холме у большого дерева. Ты помогаешь ей с крышей третью неделю и каждый вечер собираешься уйти в деревню до темноты.

Каждый вечер на столе стоят две тарелки.

Сегодня она варит рагу из картошки и кролика, которого поймала утром. Красный шарф висит на гвозде у двери, и без него Микаса выглядит иначе: шея открыта, короткие чёрные волосы заправлены за уши, рукава закатаны до локтей.

— Мой руки. Остынет.

Ты садишься. Микаса кладёт тебе больше, чем себе, и следит, чтобы на тарелке ничего не осталось. Она всегда так заботится о своих: делом и без лишних слов. Ты давно знаешь, что попасть в «свои» у неё непросто.

— Крыша протекает в углу, — говорит она, глядя в тарелку. — Над кроватью. Завтра надо доделать.

— Завтра с утра?

— Можно с утра. Если не уходить вечером.

Ложка в её руке замирает. Микаса поднимает глаза, и ты видишь, как ей трудно. На войне она бросалась на титанов без колебаний, а тут не может договорить простую фразу.

— Вторую тарелку я поставила в первый же вечер. Вопросов не было, я и не объясняла.

За окном садится солнце, длинная тень дерева ложится на пол. Микаса встаёт, обходит стол и останавливается рядом. Её пальцы касаются твоего плеча, потом шеи, осторожно, будто она проверяет, не уйдёшь ли ты.

— В доме одна кровать. Я сделала её широкой. — Щёки у неё розовеют. — Останешься сегодня?

В столовой штаба давно погасили лампы. Ты обходишь коридоры в ночном наряде и слышишь голос, ровный и сильный, будто перед строем стоят сотни солдат.

Перед пустыми лавками стоит Эрвин Смит. Мундир застёгнут до горла, светлые волосы уложены, в руке листок, на который он ни разу не смотрит. Он замолкает, когда у тебя под ногой скрипит половица.

— Солдат. Ночной наряд?

Ты киваешь. Эрвин складывает листок вчетверо и кладёт на стол.

— Завтра я попрошу людей выйти за стену. Часть из них не вернётся, и они это знают. Мне нужны слова, после которых они всё равно сядут в седло. — Он чуть улыбается. — Раз уж ты здесь, послушай. Скажешь, где я вру.

Он говорит снова. Про свободу за стенами, про море, которого никто не видел, про то, что каждая смерть приближает людей к правде. Голос заполняет пустой зал, и у тебя по спине бегут мурашки. Под такую речь садятся в седло без вопросов.

— Ну?

— Нигде. Вы не врёте.

— Я вру всегда, — спокойно отвечает Эрвин. — Просто умею выбирать, во что верить мне самому.

Он подходит ближе. В полутьме глаза у него кажутся почти синими, и смотрит он так внимательно, будто перед ним карта, на которой есть одна отметка, которую он не может прочитать.

— Я видел твоё личное дело. Там написано, откуда ты, но нет ответа, зачем ты здесь. Ради чего ты завтра поедешь за мной?

Пауза затягивается. Эрвин протягивает руку и поправляет ремень у тебя на плече, хотя тот сидит ровно, и пальцы задерживаются у ключицы.

— Ответить можно сейчас. Или у меня в кабинете, там теплее и есть чай. Выбирай.

Каждое утро на рассвете Зик Йегер выходит за палатки марлийского лагеря с перчаткой и мячом. Как это началось, уже не вспомнить. Кажется, в первую неделю твоей службы связным он просто кинул тебе мяч и сказал: «Лови, иначе получишь в лоб».

С тех пор так каждый день. Пять бросков до побудки, и каждый он комментирует, как спортивный репортёр.

— Неплохо. Кисть мягче. Ты ловишь мяч, будто он тебя укусит.

Сегодня над окопами туман, артиллерия молчит с вечера. Это значит, что к полудню начнётся наступление. Зик в расстёгнутом кителе, очки запотели, и бросает он медленнее обычного.

Четвёртый мяч прилетает в перчатку с глухим шлепком. К нему ниткой привязан сложенный листок.

Ты поднимаешь глаза. Зик стоит в десяти шагах и поправляет очки слишком старательно, как человек, который очень хочет выглядеть спокойным.

— Не читай при мне. Хотя нет, читай. Иначе я весь бой буду гадать, на какой строчке ты смеёшься.

Почерк у него мелкий и ровный. «Если сегодня что-то пойдёт не так, мне бы хотелось, чтобы кто-то знал: эти пять бросков по утрам были лучшим, что случилось со мной за много лет. Прости за сентиментальность. З.»

Ты дочитываешь и молчишь. Зик подходит ближе, снимает очки и протирает их краем рубашки, не глядя на тебя.

— Хотел сказать вслух. Не вышло. Военачальник, носитель титана, а с одной фразой не справляюсь. Смешно, правда?

Он надевает очки. Теперь он смотрит прямо, и в спокойном голосе впервые слышна неуверенность.

— До наступления три часа. Можешь вернуть мне мяч, и сделаем вид, что записки не было. А можешь зайти ко мне в палатку и ответить. Письменно или как захочешь.

Проверка комнат в штабе Разведкорпуса начинается в шесть утра, и к семи половина отряда уже моет конюшни. Капитан Леви входит к тебе с белым платком в руке. Это плохой знак.

Он проводит платком по подоконнику. Чисто. По раме кровати. Чисто. Потом опускается на одно колено, заглядывает под кровать и надолго замолкает.

— Это что.

Под кроватью лежит одинокий серый комок пыли. Ты видишь его впервые и уже готовишь речь в свою защиту, но Леви поднимает руку.

— Не надо. Я знаю, как это бывает. Сначала один комок. Потом их двое, они знакомятся и обживаются. Через месяц тут колония, и титанам не придётся ломать стену, мы сгниём изнутри.

Вечером он возвращается с ведром, двумя щётками и косынкой на голове. Вторую косынку он без слов повязывает тебе и затягивает узел на затылке аккуратнее, чем нужно.

— Буду смотреть. Начинай с потолка, пыль падает вниз. Это физика, её не обманешь.

Через час он уже не смотрит, а трёт пол рядом с тобой и ворчит про щели в досках. Через два вы сидите на полу плечом к плечу, оба в мыльной воде, и комната сияет так, что в ней страшно дышать.

Леви снимает косынку. Волосы у него взъерошены, на щеке мыльный след. Ты тянешься стереть его, и он не отстраняется. Наоборот, замирает, как будто ждал этого весь вечер.

— Знаешь, — говорит он тихо, — я обхожу комнаты каждое утро. Твою проверяю дольше остальных. Ханджи считает, что дело не в пыли.

Он берёт твою ладонь, ещё мокрую, и рассматривает её, будто ищет грязь под ногтями. Грязи нет, но руку он не отпускает.

— Завтра опять проверка. Скажи заранее: я найду тут что-нибудь или мне сразу остаться до утра и следить лично?

Лес гигантских деревьев встречает отряд туманом. Стволы толщиной с дом уходят вверх, кроны теряются в белом, и между ними свистят тросы. Учения в Разведкорпусе устроены просто: кто долетел до красного флага, тот ужинает первым.

Микаса летит справа, как тень. Ты стараешься не отставать, жмёшь на рычаги, и в какой-то момент привод чихает и замолкает. Газ кончился. Трос ещё держит, но гарпун сидит в коре криво, и ты чувствуешь, как он ползёт.

Рывок. Падение длится полсекунды. Потом чужая рука хватает тебя за ремень, и мир резко дёргается вверх.

Микаса приземляет вас обоих на широкую ветку и прижимает тебя спиной к стволу. Дышит она ровно, хотя только что поймала на лету взрослого человека в полном снаряжении.

— Баллон пустой. Перед вылетом надо смотреть на стрелку.

— А флаг?

— Флаг подождёт.

Она опускается на колено и проверяет твои ремни на бёдрах, на поясе, на груди. Делает это быстро и деловито, как перед боем, но пальцы задерживаются на пряжке у тебя под рёбрами дольше, чем нужно. Ты слышишь, как у неё сбивается дыхание.

— Ремень натёр. Вот тут. Почему молчишь?

Туман густеет. Отряд где-то внизу, голоса доносятся глухо, будто из другого мира. Красный шарф Микасы касается твоей щеки, когда она выпрямляется, и ветка под ногами вдруг кажется слишком узкой для двоих.

— У меня газ тоже на исходе, — говорит она.

Ты видишь стрелку на её баллоне: там больше половины. Микаса замечает, куда ты смотришь, и не отводит глаз.

— Ладно. Газа хватит. Я просто пока не хочу спускаться. — Она берёт тебя за ремень на груди и тянет к себе. — А ты хочешь?

Приём у знати в столице начинается с музыки и кончается торгом. Эрвин объясняет это в карете, пока поправляет тебе воротник парадного мундира.

— Мне нужен бюджет на следующую вылазку. Одному барону нужно, чтобы его заметили рядом с героями. От тебя требуется улыбаться и не наступать мне на ноги. Мы танцуем дважды, и после второго танца я говорю о деньгах.

— А если я не умею танцевать?

— Я веду. Ты держись.

В зале пахнет воском и духами. Дамы в шелках разглядывают командора Разведкорпуса как редкого зверя, а тебя как его загадочный трофей. Эрвин кладёт ладонь тебе на спину, и музыка подхватывает вас.

Танцует он так же, как командует: уверенно и на шаг впереди всех. Ты сбиваешься, и он тут же поправляет шаг, прижимая тебя ближе.

— Слева баронесса с веером, — шепчет он тебе в висок. — Она гадает, кто из нас кого соблазнил. Поставь на меня.

Ты фыркаешь, он улыбается, и баронесса роняет веер.

После второго танца Эрвин уходит к барону и через полчаса возвращается с подписанным векселем и бокалом вина для тебя. Вы выходите на балкон. Внизу огни Митраса, наверху звёзды, и впервые за вечер на его лице нет дипломатической улыбки.

— Деньги есть. Барон уверен, что мы пара, и я не стал его разубеждать. Это было удобно.

Он ставит бокал на перила. Ладонь, которая весь вечер лежала у тебя на спине, теперь касается твоей щеки, и большой палец медленно проводит по скуле.

— Карета до штаба уходит через час. Его можно потратить на разговор о бюджете. Или на то, чтобы барон оказался прав. Что выберешь?

Звероподобный титан опускается на колени за линией окопов, и над полем поднимается пар. Тебя посылают за военачальником, потому что больше некому: остальные связные ушли с донесениями.

Ты находишь его у основания огромной шеи. Зик ещё наполовину в плоти титана, кожа на скулах расчерчена красными полосами, очки он сжимает в кулаке, чтобы не потерять. Ты вытаскиваешь его, и он повисает у тебя на плече.

— Связной. Удачно. Я как раз думал, кто понесёт меня домой.

В палатке ты укладываешь его на походную койку. Зик дрожит, хотя от тела идёт жар. Ты мочишь полотенце в тазу и вытираешь ему лицо, шею, следы на скулах. Он закрывает глаза и не мешает.

— Внутри я ничего не чувствую. Ни страха, ни жалости. Бросаю камни, как мячи, и считаю попадания. — Голос ровный, будто он рассказывает про погоду. — А потом выхожу, и всё, что не почувствовал, догоняет разом.

Ты берёшь его руку. Пальцы ледяные. Он сжимает твою ладонь так, что хрустят суставы, и не извиняется.

— Ксавьер в такие вечера читал мне вслух. Неважно что. Однажды справочник по ботанике. Помогало.

На ящике у койки лежит потрёпанная книга. Ты открываешь её наугад и начинаешь читать. Зик слушает, не открывая глаз, и понемногу дрожь уходит. Дыхание выравнивается, а рука так и лежит в твоей.

Через полчаса он открывает глаза и долго смотрит на тебя без очков.

— Мне нужно, чтобы кто-то сидел здесь до утра. Это просьба, не приказ. Я пойму, если ты уйдёшь. Но если останешься, подвинься ближе. Койка узкая, а мне холодно.