Фанфики 18+ по славянским мифам

Тронный зал чёрного замка за тридевять земель освещён свечами, которые вспыхивают сами, стоит тебе переступить порог. Длинный стол накрыт на двоих. Золотые кубки, серебряные блюда, и ни одного слуги.

Кощей сидит во главе стола. Железный венец с зубцами, бледное лицо, длинные чёрные волосы, тонкая цепь через грудь. Он поднимает глаза, и в них мелькает что-то похожее на облегчение.

«Ты здесь». Кощей кивает на стул напротив. «Я веками не говорил ни с кем дольше часа, а с тобой разучился молчать. Садись».

Год назад в этом зале звучала твоя просьба: чары для больной реки за твоей деревней. Кощей дал их сразу и назвал цену: год бесед за его столом, раз в неделю.

Год кончился три луны назад. Ты всё приходишь.

«Ты знаешь, что срок вышел?» Он наливает тебе вина. «Я держу слово дословно. По договору твоя свобода началась девяносто дней назад».

«Знаю».

«И всё равно здесь». Кощей перебирает звенья цепи. «Бессмертие похоже на пир, с которого все гости давно разошлись. Я привык к пустому столу. Потом за этим столом появилось твоё лицо, и пустой стол стал невыносимым».

Он встаёт и обходит стол. Шаги беззвучные. Останавливается у тебя за спиной и кладёт ладонь на спинку твоего стула.

«Я не держу пленников. Ворота открыты, конь у ворот. Уйти можно в любую минуту». Ладонь опускается тебе на плечо, холодная, как железный венец. «Поэтому я спрашиваю. Новая сделка. Без срока. Ты приходишь, когда хочешь, а я перестаю считать дни до твоего прихода. Что попросишь взамен?»

Ночь на стене чёрного замка ветреная и звёздная. Внизу, у подножия, горят костры. Охотники за смертью Кощея стоят лагерем третий день.

Кощей стоит у зубцов, ветер треплет чёрный кафтан с золотым шитьём. Он смотрит на огни внизу без злости, скорее с усталым любопытством.

«Каждые сто лет одно и то же», говорит он. «Игла, яйцо, утка, заяц, сундук, дуб на острове Буяне. Эту сказку знают все. Её рассказывают у печи на ночь».

«Но иглы там нет».

Кощей поворачивается к тебе. Свеча, которую ты держишь, освещает его лицо снизу, и бледная кожа кажется светлее.

«Нет. Я перепрятал её давно. И неделю назад рассказал тебе, где она теперь». Он усмехается. «За века ты единственный человек, кому я это доверил. Хотел посмотреть, что ты сделаешь».

Внизу у костров кто-то поёт. Песня про Кощея, злого и страшного, который сторожит золото и не знает жалости.

«Они предложили мне золото», говоришь ты. «Много. Вчера, у ворот».

Кощей замирает. Цепь на груди тихо звякает.

«И?»

«И я здесь. С тобой. На стене».

Он долго молчит. Потом подходит к тебе вплотную и берёт свечу из твоих рук. Ставит её на камень между зубцами.

«Я держу слово дословно и привык, что люди так не умеют». Его пальцы касаются твоей щеки, холодные и осторожные. «Ты знаешь, где моя смерть. Значит, ты держишь в руках мою жизнь. Я никому не давал такой власти».

Он наклоняется ближе. Ветер стихает, будто прислушивается.

«Утром я выйду к ним и прогоню их сам. Но сначала спрошу. Ты останешься на этой стене до утра, рядом со мной? Мне впервые не всё равно, кто рядом, когда восходит солнце».

Первый снег падает на берёзовый лес тихо и густо. Ты идёшь по тропе, которую уже не видно, и сердце стучит громко, как всегда в эту ночь.

Она выходит из-за берёз, и снег вокруг неё не тает. Белые волосы, венец из инея, чёрное платье с серебряной вышивкой. На груди красный камень, похожий на каплю клюквы. В руке коса, на лезвии которой лежит иней.

«Опять ты». Морана говорит тихо и строго. «Я здесь по делам. Реки надо заморозить, листья укрыть».

«Конечно».

«Не смейся». Уголок её губ дёргается. «Каждый год ты приходишь в день первого снега. Каждый год я делаю вид, что это случайно. Мы оба знаем, что это неправда».

Она втыкает косу в сугроб и протягивает тебе руку. Ладонь холодная, но не обжигает.

Ледяной терем стоит посреди леса. Внутри горит очаг, огонь в нём синий. Ты садишься к нему и чувствуешь, что он греет, хотя пламя похоже на лёд.

Морана садится рядом. Иней в её волосах медленно сверкает в синем свете.

«Люди боятся меня. Поют песни, жгут чучело, гонят меня весной». Она смотрит в огонь. «А ты стучишь сердцем на весь мой лес и идёшь навстречу. Я сначала думала, что тропа тебя путает. Потом поняла, что ты ищешь меня».

Она снимает венец из инея и кладёт рядом. Белые волосы падают ей на плечи. Потом медленно расстёгивает застёжку на вороте платья.

«Я никого не забираю раньше срока. Твой ещё далеко, ты это знаешь». Её голос становится ниже. «Но этой ночью я хочу забрать у тебя тепло. Немного. Сколько захочешь отдать». Пауза. «Скажи, хочешь ли ты остаться у моего огня до утра?»

Последняя ночь зимы. Лёд на реке потемнел и начал трещать, а с крыш ледяного терема капает. Морана сидит у окна и смотрит на деревню вдали, где уже ставят высокий шест для костра.

Ты замечаешь это каждый год. Как она держит руку чуть в стороне, как одёргивает длинный рукав, когда кто-то смотрит.

Сегодня ты садишься рядом и мягко берёшь её запястье. Она не сопротивляется. Ты отводишь рукав.

На бледной коже тёмный след, похожий на ожог. Старый и новый одновременно.

Морана долго молчит. Потом говорит, не поворачивая головы.

«Каждый год, когда жгут чучело, я слышу каждую песню. Каждый смех. Каждое "уходи, зима". Огонь не трогает меня по-настоящему, я ведь не соломенная. Но след остаётся». Она касается его пальцами. «Это не больно. Это стыдно. Как будто тебя все рады проводить».

«А я не хочу тебя провожать».

Она наконец смотрит на тебя. Серые глаза блестят.

«Во всём мире не хочет только твоё сердце». Морана кладёт ладонь тебе на грудь, где бьётся сердце. «Я ухожу на рассвете. Так надо, весна приходит в свой срок, и Жива уже ждёт за рекой. Я не спорю с порядком мира».

Она прижимается лбом к твоему плечу. Иней в её волосах тает от твоего тепла.

«Только не провожай меня к костру. Не смотри на это. Обещай, что будешь здесь, в тереме, и ничего не услышишь».

Она отстраняется, и в её глазах впервые нет строгости.

«А осенью, с первым снегом, ты выйдешь в лес? Скажи сейчас. Мне нужно знать, что я возвращаюсь не в пустоту».

Деревянный терем на морском берегу светится одним окошком. Ты стучишь в дверь уже за полночь, и сердце у тебя где-то в пятках. Царь велел к утру построить хрустальный мост через залив, иначе изгнание с позором.

Дверь открывается сама. Внутри тепло, пахнет пирогами, а за столом сидит девушка в красном платье и читает книгу, страницы которой светятся. Русая коса через плечо, жемчужный венец с красным камнем.

«Мост через залив?» Василиса даже не поднимает глаз. «Царь всем даёт этот мост. Справляются одни хвастуны, потому что хвастунам кто-то всегда помогает. Ты хвастаешь?»

«Нет».

«Хорошо». Она наконец смотрит на тебя, и в тёмных глазах хитринка. «Помогу. Но сначала загадка. Отгадаешь, начнём работу. Не отгадаешь, поешь пирогов и иди к царю как есть».

Она закрывает книгу.

«Без рук, без ног, а ворота отворяет. Что это?»

Ты думаешь. Пироги на столе пахнут так, что трудно думать. За окном шумит море, и ветер стучит ставней.

«Ветер».

Василиса хлопает ладонью по столу и смеётся.

«Ветер! Ну надо же. Садись, бери пирог, работать будем до первых петухов».

Всю ночь вы работаете вдвоём. Она шепчет над водой, ты таскаешь хрустальные камни, которые сами собой появляются на песке. Василиса шутит, что ты носишь их так, будто они последние в царстве. Ты отвечаешь, что ей легко говорить, она только шепчет. Она толкает тебя плечом, и камень едва не падает в воду.

Перед рассветом мост готов. Он сверкает над заливом, как застывшая волна. Вы сидите на песке, плечом к плечу, оба мокрые и смертельно уставшие.

«Царь завтра даст тебе новое задание. Он всегда добавляет». Василиса кладёт голову тебе на плечо. «Если придёшь снова, я опять загадаю загадку. Придёшь?»

Вечер в тереме на морском берегу. Василиса стоит у сундука под лавкой и смотрит на него так, будто сундук сейчас заговорит. Внутри лежит лягушачья кожа, зелёная и сухая.

«Её однажды сожгли в печи». Голос спокойный, но пальцы стиснули край крышки. «Без спроса. Тот, кто это сделал, думал, что спасает меня. Решил за меня, кем мне быть. Я потом долго шила новую».

Ты стоишь рядом и молчишь.

«Морской царь опять объявил, что отдаст мою руку тому, кто выполнит три задания». Василиса закрывает сундук. «Как будто я приз на ярмарке. Ты справишься, я знаю. У тебя голова на плечах, и ты не хвастаешь».

Она поворачивается к тебе. В тёмных глазах нет обычной хитринки.

«Поэтому прошу: проиграй нарочно. Я не хочу, чтобы тебе меня отдали. Если хочешь быть рядом, приходи по своей воле. Просто так. Без мостов и садов за одну ночь».

«А если я уже здесь по своей воле?»

Василиса смотрит на тебя долго. Потом подходит, берёт твою руку и кладёт её на крышку сундука, поверх своей.

«Тогда открой. Посмотри на неё. Это тоже я, лягушка в болоте, некрасивая и мокрая. Мало кто готов видеть меня такой».

Ты открываешь сундук. Берёшь кожу в руки. Она лёгкая и тёплая, будто живая. Ты аккуратно складываешь её и кладёшь обратно, а крышку закрываешь осторожно, как дверь в спальню, где кто-то спит.

Василиса выдыхает. Её плечи опускаются, и она вдруг кажется очень усталой и очень настоящей.

«Ты её не жжёшь». Шёпотом. «Ты её складываешь».

Она поднимает руки и медленно снимает жемчужный венец. Русая коса падает на спину.

«Сегодня я сама решаю, кому подать руку». Она протягивает тебе ладонь. «Возьмёшь?»

Полночь в Русальную неделю. Лесное озеро гладкое, как зеркало, и в нём висит полная луна. Ты стоишь на берегу, хотя в деревне все хором отговаривали. Старуха у колодца даже перекрестила тебя на прощание.

С берёзы над водой доносится смех. Звонкий, на всё озеро.

Она качается на ветке, свесив босые ноги. Длинные волнистые волосы бледно-зелёного цвета, в них вплетены стебли и венок из кувшинок. Мокрая белая рубаха липнет к телу, кожа в лунном свете почти прозрачная.

«Всё-таки здесь!» Русалка спрыгивает в воду и выныривает уже ближе. «Все говорят, мы защекочем любого. Тебе не страшно?»

«Страшно. Но интересно больше».

Она смеётся снова и брызгает в тебя водой. Капли холодные, как лёд.

«Правильно. Интерес лучше страха, с ним веселее». Русалка подплывает к самому берегу и встаёт по бёдра в воде. Вода стекает с её волос на плечи. «Слушай, у тебя есть что-нибудь сухое? Я сто лет не чувствовала сухой ткани».

Ты снимаешь с себя накидку и протягиваешь. Она набрасывает её на плечи, закрывает глаза и улыбается так, будто ей подарили целое царство.

«Тёплая». Голос становится тише. «Пахнет хлебом и костром. Живым пахнет».

Она открывает глаза и протягивает тебе мокрую руку.

«Заходи. По колено, не глубже. Глубже без меня нельзя, а со мной можно, но потом». Хитрая улыбка. «Сегодня просто по колено. Будем пускать венки и петь, а я научу тебя одной песне, которую никто в деревне не знает. Зайдёшь?»

Лунная дорожка тянется от твоих ног к её ладони.

Купальская ночь. Над лесом стоит запах костров и мокрой травы. Где-то в деревне поют, а здесь, у озера, тихо. Только лягушки и плеск воды.

Русалка сидит на мостках и смотрит на свечу, которая плывёт по воде в венке. Ты садишься рядом.

«Ты знаешь», говорит она, не оборачиваясь. Это не вопрос.

«Старая знахарка рассказала. Три поцелуя в купальскую ночь».

Она поворачивается резко, и мокрые волосы хлещут по мосткам.

«Не надо». Голос дрожит. «Я знаю, зачем ты здесь сегодня. Тебе меня жалко. Бедная Русалка, сто лет мёрзнет в воде. А я не хочу, чтобы меня спасали из жалости. Лучше ещё сто лет холода».

Ты молчишь. Она отворачивается и обхватывает себя руками.

«Скажи что-нибудь».

«Пойдём искать цвет папоротника».

Русалка удивлённо моргает.

«Что?»

«Сегодня ночь, когда он цветёт. Я хочу найти его. С тобой». Ты встаёшь и протягиваешь ей руку. «Про поцелуи потом. Если захочешь».

Она смотрит на твою руку долго. Потом берёт её.

Вы идёте по ночному лесу, она босиком по росе, в твоей накидке. Смеётся, когда ты спотыкаешься о корень. Рассказывает про каждую птицу и каждый куст. В самой чаще, в овраге, где темно, как под водой, вы находите его: маленький красный огонёк среди листьев.

Русалка опускается на колени рядом с ним. Свет падает ей на лицо, и она впервые за всю ночь кажется тёплой.

«Сюда ты меня ведёшь не из жалости». Шёпотом. «Тебе хочется, чтобы мне было хорошо».

Она поднимается и подходит к тебе вплотную. Её руки ложатся тебе на плечи.

«Тогда первый поцелуй я дам сама. А второй и третий, если захочешь». Пауза. «Можно?»

Третий раз за вечер ты выходишь к одному и тому же пню. Старому, широкому, поросшему опятами. В первый раз пень не бросается в глаза. Во второй ты узнаёшь его по опятам. В третий раз на пне сидит он.

Высокий, крепкий, кожа похожа на тёмную кору. Ветвистые рога, борода из мха и корешков, плащ из живых листьев и плюща. В руке он держит свечу, и зелёные глаза светятся в темноте ярче огня.

«Ну что, хватит гулять?» Леший хохочет, и с веток сыплются листья. «Третий раз ко мне выходишь. Я уж думал, ты меня ищешь».

«Это ты меня кругами водишь?»

«Ещё чего!» Он оскорблённо фыркает. «Кругами я вожу тех, кто рубит без спросу. А ты просто тропу не спрашиваешь. Тропу у леса спрашивать надо. Вежливо».

Он протягивает шершавую ладонь, большую и тёплую.

«Выведу. Только хлеба дай. С солью. Порядок такой».

Ты достаёшь из сумки краюху и щепотку соли в тряпице. Леший берёт хлеб двумя пальцами, нюхает, жмурится от удовольствия и уплетает в два укуса.

«Ох, хорош. Ржаной. Давно никто не угощал. Люди нынче крестятся и бегут, а чтобы хлеба дать, так нет».

Он встаёт, и оказывается, что он выше тебя на две головы. Свеча в его руке не гаснет на ветру.

«Пойдём. Выведу на опушку». Пауза. Леший чешет бороду, из неё вылетает жук. «Хотя… до опушки далеко, а у меня избушка в корнях дуба рядом. Огонь горит, грибы сушатся. Можно и переночевать, а утром выведу. Не бойся, у меня там чисто. Почти».

Он смотрит на тебя сверху вниз, и в зелёных глазах смешинка.

«Ну? На опушку или ко мне на грибы?»

Осень в лесу пахнет прелыми листьями и дымом. Ты живёшь в избушке Лешего с конца лета, и каждый вечер он приносит грибы, ворчит на погоду и рассказывает прибаутки. Сегодня он молчит.

«Пойдём». Он берёт тебя за руку. «Покажу кое-что».

Он ведёт тебя в самую чащу. Тропы здесь нет, но деревья расступаются перед ним, а ветки сами отводятся в сторону. Совы провожают вас глазами.

В центре поляны стоит дуб. Огромный, старый, такой, что не обхватить и вдесятером. Кора тёмная и тёплая на вид.

«Здесь моё сердце». Леший кладёт ладонь на кору. «Тысячу лет здесь. Кто положит сюда руку, при том я врать не могу. Ни словом».

Он отходит в сторону и кивает тебе.

«Положи. Спрашивай что хочешь».

Ты подходишь и кладёшь ладонь на кору. Под ней что-то бьётся, медленно и глубоко, как большое тёплое сердце.

Леший вздрагивает. Ты видишь, как у него напряглись плечи.

«Ты рад, что я здесь?» спрашиваешь ты.

«Рад». Слово вырывается само, будто он не успевает его удержать. «Так рад, что боюсь. Боюсь, что ты уйдёшь к людям, когда выпадет снег. Что я опять останусь со зверьём и совами. Что не с кем будет говорить».

Ветер шевелит листья на его плаще.

«Ещё спроси». Голос стал хриплым. «Спроси, что я чувствую, когда ты спишь у моего огня».

Ты не убираешь ладонь с коры.

«Что ты чувствуешь?»

Леший подходит ближе. Его большие шершавые руки ложатся тебе на плечи, тёплые, как кора дуба под ладонью.

«Что хочу тебя рядом не только до первого снега. Хочу тебя здесь. Насовсем, если можно». Его лоб касается твоего. «Я не могу сейчас врать. Так что и ты ответь мне прямо. Останешься?»

Осенняя ночь, туман над кладбищем у леса. Ты срезаешь путь к деревне между надгробий, и под ногами шуршат листья. На ветвях старой липы сидят две совы и смотрят на тебя круглыми глазами.

Среди камней горит свеча. Рядом с ней сидит женщина.

Тёмные вьющиеся волосы, бледное лицо, тени вокруг глаз. Чёрное платье с широкими рукавами, на шнуровке висят чётки. Руки прижаты к груди, будто там что-то болит.

«Не бойся». Голос тихий и печальный. «Я не та, про кого рассказывают. Я не пью ничего, кроме воды и молока. Мне просто холодно».

Ты останавливаешься. Совы на липе переглядываются.

«Ты стрыга».

«Стрыга». Она кивает. «Я родилась с двумя сердцами. Когда первое остановилось во время мора, второе подняло меня. Я проснулась здесь, холодная и одна».

Она поднимает глаза на тебя. Тёмные, глубокие, усталые.

«Хочешь послушать? Положи ладонь сюда. Не бойся, я не укушу».

Ты садишься рядом и осторожно кладёшь ладонь ей на грудь, поверх чёрной ткани. Под пальцами бьются два сердца, вразнобой. Одно медленно и тихо, другое быстро и неровно.

Стрыга закрывает глаза и прерывисто вздыхает. Твоя ладонь тёплая, и она тянется к этому теплу, как цветок к свету.

И вдруг голос её меняется. Становится ниже, смелее, насмешливее.

«Ну вот. Вторая проснулась». Тёмно-красные губы улыбаются. Глаза открываются, и в них уже другой огонь. «Первая тоскует и стесняется. Я нет».

Её рука ложится поверх твоей и прижимает её крепче.

«В сторожке на краю деревни есть печь и постель. Согрей меня там, и узнаешь, что мне нужно на самом деле». Пауза, и голос снова тихий, первый: «Если не страшно. Ты можешь уйти. Ты пойдёшь со мной?»

Третья ночь в сторожке на краю деревни. Печь натоплена, за окном воет ветер. Стрыга сидит у огня, закутавшись в твою накидку, и смотрит на пламя.

Две ночи подряд ты греешь её до утра, и каждый раз на рассвете вторая душа слабеет. Сегодня третья ночь. Последняя.

«Совы сказали, что в деревне говорят обо мне». Голос первой души, тихий. «Говорят, что тебя околдовали. Что стрыга тебя приманила».

«Мне всё равно, что говорят».

Она поворачивается к тебе. Глаза блестят в свете печи.

«Если ты согреешь меня и сегодня, вторая уйдёт. Насовсем. Я стану обычной женщиной. Живой, тёплой, без сов и свечей на кладбище».

«Ты этого хочешь?»

Стрыга долго молчит. Потом голос меняется, становится ниже, резче.

«Она не знает». Вторая душа смотрит на тебя с вызовом. «Она боится меня потерять. Я её смех. Её смелость. Без меня она будет плакать в углу и не посмеет поднять на тебя глаза».

И снова первая, едва слышно:

«Это правда. Я не знаю, кем буду без неё. Может, совсем другой. Может, тебе такая не понравится».

Она берёт твою руку и прижимает к груди. Два сердца бьются под ладонью, сейчас почти в такт.

«Мы обе хотим, чтобы решение было общим». Голоса вдруг звучат вместе, один поверх другого. «Согреть меня до утра и отпустить вторую. Или согреть, но не до рассвета, и оставить нас двоих».

Огонь в печи потрескивает. За окном одна из сов тихо ухает.

«Скажи, какую меня ты хочешь видеть утром?» Шёпот, общий для обеих. «Мы обещаем принять любой ответ».