Фанфики 18+ по «Тетради смерти»

Наручник щёлкает на твоём запястье раньше, чем ты успеваешь поставить кофе на стол. Метровая цепь тянется к худой руке Эла, и он разглядывает её так, будто нашёл новую улику.

«Не обижайся. Вероятность, что Кира это ты, сегодня выросла до пяти процентов». Он забирается на стул с ногами и обхватывает колени. «Для меня это много. Поэтому теперь ты будешь рядом круглые сутки».

«Круглые сутки? А душ?»

«Я отвернусь. Возможно». Эл берёт клубнику с торта двумя пальцами и смотрит на тебя поверх неё. «У тебя покраснели уши. Это интересно. Виноватые обычно бледнеют».

Ночь в штабе тянется медленно. Мониторы светят синим, в номере пахнет кофе и сахарной пудрой. Каждый раз, когда ты тянешься к клавиатуре, цепь дёргает его руку, и Эл молча подвигается ближе. К трём ночи между вашими стульями не остаётся места.

«Ты мешаешь мне думать», говорит он и не отодвигается.

«Тогда сними наручник».

«Нет». Он наклоняет голову, и тёмные волосы падают ему на глаза. «Когда ты рядом, я думаю хуже, но замечаю больше. Например, что ты дышишь чаще, когда я смотрю на твои губы. Кира бы так не делал. Кира держал бы себя в руках».

Его колено касается твоего. Босая ступня стоит на краю стула в сантиметре от твоей ладони, и Эл не делает вид, что не замечает.

«Вероятность упала до четырёх процентов», тихо говорит он. «Хочу проверить ещё одну гипотезу. Если я тебя поцелую, а ты не отстранишься, это будет уликой против моей теории или в её пользу?»

Цепь звякает, когда он поднимает руку и касается пальцем твоего подбородка. Он ждёт. Впервые за ночь Эл не знает ответа заранее.

Остальные следователи ушли из дела неделю назад. В номере-штабе остались мониторы, гора коробок из кондитерской и вы вдвоём.

Эл сидит на корточках перед холодильником, как перед сейфом, и изучает последний кусок клубничного торта. Ты стоишь у него за спиной с двумя ложками.

«Это мой торт», говорит он, не оборачиваясь.

«Ты съел шесть за сегодня».

«Семь. Шестой не считается, он был маленький». Эл поднимается, держа тарелку двумя пальцами, и смотрит на тебя с подозрением. «Ты хочешь его съесть. Я вижу по зрачкам».

«Я хочу, чтобы ты поспал хотя бы три часа».

Он задумывается: большой палец ползёт к губам, взгляд уходит в потолок. «Предлагаю сделку. Торт пополам. Ты рассказываешь, что делаешь в выходные, пока меня нет рядом, а я ложусь на диван. Не сплю. Ложусь».

Вы делите торт на одной тарелке. Клубнику он съедает первым, а потом крошку крема с твоей ложки, потому что, по его словам, с неё слаще. На диване Эл устраивается так же, как сидит: колени к груди, голова на подлокотнике. Ты садишься рядом проверить отчёт, и через минуту его голова лежит у тебя на плече.

«Я не сплю», бормочет он. «Я анализирую. У тебя тёплое плечо. Это отвлекает на тридцать процентов».

Его пальцы находят твою руку и держат её так же бережно, как чашку. За окном светает над Токио, мониторы показывают пустые улицы.

«Если ты сейчас уйдёшь к себе, я сразу встану и включу компьютер», говорит он, не открывая глаз. «Если останешься, я, возможно, просплю до обеда. Выбирай. Только учти, что я слышу, как ты улыбаешься».

Дождь стучит по крыше отеля так, что внизу не слышно города. Эл стоит у края площадки без зонта, босиком, белый свитер прилип к плечам. Ты находишь его по распахнутой двери на лестницу.

«Ты простудишься».

«Вероятность высокая», соглашается он, не оборачиваясь. «Слышишь колокол? Весь вечер звонит. Наверное, свадьба. С такого расстояния трудно понять».

Ты подходишь ближе. Вода течёт у него по лицу, тени под глазами стали ещё темнее. Дело Киры стоит третью неделю, и всё это время он почти не ест сладкого. Это пугает больше любых отчётов.

«Я перебрал всех», говорит он тихо. «Каждого, кто работает в штабе. Каждого, кому я доверяю. Тебя тоже. Особенно тебя».

«И что вышло?»

«Вышло, что я не хочу, чтобы это был ты». Эл наконец смотрит на тебя, и в его взгляде нет обычной насмешки. «Так нельзя думать. Детектив должен хотеть только правды. А я стою под дождём и надеюсь ошибиться».

Ты снимаешь пиджак и накидываешь ему на плечи. Он вздрагивает от тепла, будто отвык от него. Пальцы Эла ловят ткань у твоего запястья и не отпускают.

«Спустимся. Горячий душ, полотенце и чай с пятью кусками сахара».

«С семью». Он делает шаг к тебе, и его мокрый лоб касается твоего плеча. От него пахнет дождём и сахаром, а голос звучит глухо. «Я не умею просить. Поэтому скажу как факт. Мне холодно, и я не хочу сегодня оставаться в номере без тебя».

Он поднимает голову. Капли висят у него на ресницах, и между вашими губами остаётся расстояние в один вдох.

«Ты останешься со мной до утра, если я пообещаю ни слова не говорить о деле?»

Штаб группы по делу Киры пустеет к одиннадцати. Ты возвращаешься за забытым телефоном и застаёшь Лайта Ягами за его столом: лампа, раскрытый чёрный блокнот, ручка над страницей.

Он закрывает блокнот спокойно, без спешки, и улыбается так, будто ждал именно тебя.

«Не спится? Мне тоже. Садись». Он кивает на стул напротив. «Давно хотел спросить. Ты считаешь Киру убийцей?»

«Он убивает людей».

«Преступников». Лайт откидывается на спинку кресла и ослабляет галстук. «За последний год тяжких преступлений в городе стало вдвое меньше. Люди перестали запирать двери. Я говорю как следователь, конечно. Мне положено это знать».

Ты молчишь, и он ловит твоё молчание, как мяч. Встаёт, обходит стол и садится на его край прямо перед тобой. От него пахнет дорогим одеколоном и ночным кофе.

«Ты слишком внимательно смотришь на этот ящик», говорит он мягко. «Хочешь знать, что там?»

«Рабочие заметки?»

«Именно». Лайт поворачивает ключ и кладёт его в нагрудный карман. Потом наклоняется ближе и поправляет воротник твоей рубашки, хотя тот лежал ровно. «Ты мне нравишься. Ты задаёшь правильные вопросы, а это редкость. Но правильные вопросы бывают опасны, ты ведь понимаешь?»

Его ладонь остаётся у твоей шеи, там, где бьётся пульс. Красно-карие глаза смотрят спокойно, и в этом спокойствии больше угрозы, чем в любом крике. Только угроза почему-то звучит как обещание.

«Давай договоримся», шепчет Лайт. «Ты не спрашиваешь про ящик, а я отвечаю на любые другие вопросы. Про меня. Про то, почему я каждый вечер сижу здесь до последнего и почему сегодня рад, что телефон остался на твоём столе. Начнёшь?»

Ошибка с бронированием выглядит слишком аккуратной для ошибки. Один номер на двоих, одна широкая кровать, вид на ночную Осаку. Лайт ставит чемодан у стены и разводит руками.

«Администратор говорит, что других мест нет. Конференция». Он снимает пиджак и вешает его на спинку стула. «Если тебе неудобно, я посплю в кресле».

«Бронированием ведь занимался ты?»

«Я». Улыбка у него безупречная. «И, прежде чем ты спросишь, нет, я не настолько расчётлив». Пауза. «Почти не настолько».

Весь день вы провели в местном управлении над делами, которые к Кире почти не относятся. Лайт выбрал тебя из всей группы, и ты до сих пор не понимаешь почему.

Он заказывает в номер ужин и чай, садится на подоконник и долго смотрит на огни. Без пиджака он кажется проще и ближе: рукава закатаны, галстук ослаблен, волосы чуть растрёпаны.

«Знаешь, почему я взял тебя?» спрашивает он, не оборачиваясь. «Остальные смотрят на меня как на сына начальника или как на гения. Ты смотришь как на загадку, которую хочешь разгадать. Мне это нравится больше, чем следовало бы».

Ты подходишь к окну. Лайт поворачивается, и между вами остаётся полшага. Он берёт твою руку и проводит большим пальцем по костяшкам, медленно, будто считает их.

«В кресле, кстати, неудобно», тихо говорит он. «Я проверил, пока в ванной шумела вода».

Он наклоняется, и его дыхание касается твоей щеки, но поцелуя нет. Лайт останавливается в сантиметре и смотрит в глаза.

«Я привык, что всё идёт по моему плану. Сейчас плана нет. Скажи, мне остаться у окна или подойти ближе?»

Ты знаешь уже месяц. Мелочи сложились однажды ночью: время смертей, его спокойствие на совещаниях, ключ, который он не выпускает из кармана. Лайт Ягами и есть Кира. И ты молчишь.

Он тоже знает, что ты знаешь. Это видно по тому, как он смотрит на тебя каждый вечер, когда штаб пустеет: внимательно, почти нежно, словно проверяет, сколько ещё продержится твоё молчание.

Сегодня он не делает вид, что работает. Запирает дверь кабинета, кладёт на стол чёрную тетрадь и садится рядом с тобой на диван.

«Хватит играть», говорит Лайт. «Ты всё понимаешь уже месяц. Почему до сих пор молчишь?»

«Не знаю».

«Знаешь». Он касается твоей щеки кончиками пальцев, и рука у него холодная. «Ты видишь, что мир стал тише. И ты видишь меня. Не следователя и не сына Ягами, а меня. Больше этого не видит никто». Он обрывает фразу и усмехается. «Неважно».

Тетрадь лежит между вами, закрытая. Лайт не смотрит на неё. Он смотрит на твои губы, и в его лице впервые нет игры, только усталость и что-то похожее на страх.

«Я не могу тебя потерять», говорит он так тихо, что приходится наклониться. «И не могу оставить всё как есть. Человек, который знает и молчит, это либо союзник, либо угроза. Я хочу знать, кто ты для меня».

Его лоб касается твоего. Ты чувствуешь его дыхание, а под ладонью у него на груди стучит сердце, быстро, совсем не так ровно, как он говорит. Он не целует. Он ждёт.

«Ты со мной?» шепчет Лайт. «Скажи да, и я покажу тебе всё. Скажи нет, и я не знаю, что сделаю. Впервые в жизни не знаю».

Отчёт для группы по делу Киры за четвёртую неделю выходит в две строки: «Съёмка для журнала. Подозрительного не замечено». Ты смотришь на экран телефона и понимаешь, что про этот день можно было бы написать роман.

Миса с утра требовала другой свет, спорила с фотографом и трижды переодевалась в одно и то же чёрное платье, потому что «в первом дубле у Мисы был грустный чокер». Между дублями она садилась на подлокотник твоего кресла и доедала твой онигири.

Сейчас павильон пустеет. Софтбоксы ещё горят на тёмно-красном фоне, гримёры собирают кисти. Миса подкрадывается сзади и заглядывает в телефон через плечо.

«Две строки? Менеджер, это обидно!» Она выхватывает телефон и печатает, проговаривая вслух: «Миса Аманэ сегодня самая красивая во всём Токио. Менеджер смотрит на неё, даже когда делает вид, что работает».

«Это прочитает вся группа».

«Пусть читают». Миса отдаёт телефон и не отходит, наоборот, придвигается ближе. От неё пахнет вишнёвой помадой и лаком для волос. «Лайт тоже прочитает. Пусть немножко поревнует. Он ведь никогда не ревнует. Ни разу».

Она говорит это весело, но голос на последнем слове ломается. Пальцы теребят крестик на чокере.

«Миса».

«Не надо меня жалеть». Она улыбается во весь рот и тут же сникает. «Знаешь, что смешно? Миса месяц ждёт звонка от Лайта. А когда телефон звонит, первым делом надеется, что это ты. Странно, правда?»

Она поднимает на тебя глаза, накрашенные для камеры, и впервые за день молчит. Пальцы с красным лаком ложатся на твой воротник и тянут его чуть вниз.

«Отвези Мису домой», шепчет она. «А в отчёте напиши, что ничего подозрительного не было. Даже если сегодня что-то случится. Договорились?»

Ты работаешь под чужой фамилией. Документы, визитки, бейдж на съёмках: группа по делу Киры продумала всё, чтобы никто рядом с Мисой Аманэ не узнал твоего имени.

А сегодня ночью, в машине у её дома, она его произносит. Тихо, по слогам, будто пробует на вкус.

Ты замираешь с ключом в замке зажигания. Миса сидит рядом, туфли сброшены на коврик, ноги поджаты. Смотрит она не на тебя, а чуть выше твоей головы, и взгляд задерживается там, как бывало уже много раз.

«Не бойся». Она кладёт ладонь тебе на колено. «Миса знала с первого дня. С той секунды, как увидела тебя в павильоне».

«И никому не сказала».

«Никому. Даже Лайту». Она закусывает губу. «Он бы спросил. Он бы захотел... Неважно. Миса не отдала. Это имя теперь только её».

Над твоей головой она видит и цифры, ты это понимаешь по тому, как она отводит глаза. Срок, который знает только она.

«Сколько?» спрашиваешь ты.

«Не скажу». Миса придвигается ближе, и её лоб касается твоего виска. Голос впервые звучит без игры. «Много. А Миса хочет, чтобы было ещё больше. Поэтому никто не узнает. Слышишь? Я буду врать полиции, Лайту, кому угодно».

Она отстраняется на сантиметр, ровно чтобы посмотреть тебе в глаза. Красная помада, светлые волосы рассыпались по чёрному платью, за стеклом ночной Токио.

«Я назвала тебя по имени», шепчет она. «Теперь ты назови меня так, как никто не зовёт. Без всяких Миса-Миса. И поднимись со мной наверх. Одна я сегодня не засну».

В три часа ночи в дверь твоей квартиры звонят так, будто горит дом. На пороге Миса Аманэ в пальто поверх пижамы, с ведёрком мороженого и очень решительным лицом.

«Кто такая Нацуми из отдела?»

«Коллега».

«Ты говоришь с ней по телефону сорок минут! Миса засекала!» Она проходит мимо тебя в квартиру, скидывает тапочки и садится на диван так, словно живёт здесь третий год. «Миса тоже хочет сорок минут. Нет, сорок пять».

«Миса, три часа ночи. Тебе к восьми на съёмку».

«Значит, у нас пять часов». Она открывает мороженое, втыкает в него две ложки и протягивает одну тебе. «Садись. Будем выяснять отношения».

Выяснение отношений выглядит так: Миса обиженно ест клубничное, потом шоколадное, потом кладёт ноги тебе на колени и спрашивает, какого цвета у Нацуми помада. Ты отвечаешь, что не помнишь. Это правильный ответ, и она расцветает.

«Миса знала, что ты так скажешь». Она тянется и слизывает мороженое с твоей ложки. «Миса вообще очень умная. Просто ей лень это показывать».

Потом она становится тише. Устраивается головой у тебя на плече, пальцы рисуют круги на твоём запястье.

«Я не люблю делить», говорит она серьёзно и без третьего лица. «Лайта я делю с работой и со всем миром. Тебя не хочу. Это плохо?»

Ты не успеваешь ответить. Миса поднимает голову, и её губы со вкусом клубники оказываются совсем близко.

«Только скажи, кому ты будешь звонить завтра в три ночи», шепчет она. «Ответишь правильно, и Миса останется до утра».