Фанфики 18+ по «Бличу»

В казармах Пятого отряда гасят фонари, а в кабинете капитана горит одна лампа. Айзен своими руками растирает тушь и ставит перед тобой лист рисовой бумаги. Белое хаори висит на спинке стула, рукава его косодэ подвязаны.

«Держи кисть мягче, — говорит он. — Ты сжимаешь её так, будто она может сбежать».

Он встаёт за спиной и кладёт ладонь поверх твоей руки. Пальцы у него тёплые и сухие. Кисть ведёт линию медленно, и ты чувствуешь его дыхание у виска, ровное, как у человека, которому некуда торопиться. На бумаге появляется знак «истина».

Теперь твоя очередь. Линия дрожит на втором штрихе.

«Интересно, — Айзен не убирает руку. — Остальные офицеры пишут этот знак идеально с первого раза. Они видят то, что я им показываю. А ты почему-то видишь меня».

Он отходит к окну. Очки ловят отблеск лампы, и на секунду его лица не разглядеть. Голос остаётся мягким, тем же голосом, каким он хвалит новичков на построении.

«Скажи мне, что ты замечаешь, когда я улыбаюсь?»

Тушь сохнет на кисти. Где-то за стеной сменяется караул. Ты отвечаешь, что улыбка у него доходит до губ и останавливается.

Айзен смеётся тихо, почти довольно. Потом снимает очки, складывает дужки и кладёт их на стол рядом с твоим неровным иероглифом. Без очков взгляд становится другим, тяжёлым и спокойным, и в комнате вдруг делается тесно.

«Мне давно никто не возражал, — он подходит ближе и берёт твой подбородок двумя пальцами. — Я могу научить тебя видеть сквозь любую иллюзию в Сейрейтее. Кроме одной. Хочешь узнать, какой?»

Сакура в саду поместья Кучики осыпается на воду пруда. Слуга проводит тебя по галерее и исчезает, не поднимая глаз. На низком столике две чашки, хотя утром старейшины рода говорили с капитаном почти час, и голоса их было слышно даже у ворот.

Бьякуя сидит у раздвинутых сёдзи. Белые заколки кэнсэйкан в волосах, шарф аккуратно сложен рядом. Он наливает чай сначала тебе.

«Садись».

Ты садишься и спрашиваешь, что решили старейшины.

«Они напомнили мне о долге перед родом, — он отпивает, не меняя лица. — Я выслушал. Это тоже долг главы».

Ветер приносит лепесток и кладёт его на край твоей чашки. Бьякуя смотрит на него дольше, чем нужно. Потом протягивает руку и снимает лепесток. Пальцы задевают твои костяшки и остаются там на мгновение.

«Однажды я нарушил правила рода, — говорит он тише. — После этого я дал слово больше их не нарушать. Я держал его много лет».

Он замолкает. Над прудом гаснет последний свет, и сад становится серым. Ты замечаешь, что его рука всё ещё лежит рядом с твоей на столике.

«Ты приходишь сюда, хотя знаешь, что тебе здесь не рады. И я каждый вечер велю ставить вторую чашку, хотя знаю то же самое».

Бьякуя поднимает руку к волосам. Медленно, без спешки вынимает первую заколку и кладёт её на столик. Чёрная прядь падает на щеку. Вторую заколку он не трогает. Смотрит на тебя прямо, впервые без холода.

«Если ты останешься до утра, завтра старейшины узнают об этом раньше, чем ты дойдёшь до казарм. Я спрашиваю один раз. Ты останешься?»

Черепица под ногами ещё тёплая от дневного солнца. Йоруичи стоит на коньке крыши казарм Второго отряда, босая, с бутылкой молока в руке, и ждёт, пока ты отдышишься.

«Полшага, — она показывает расстояние двумя пальцами. — Полшага в мою пользу. Для синигами это почти победа. Почти».

Поправлять её нет сил. Гонка шла от Восточных ворот через половину Сейрейтея, и последние три крыши ты бежишь на одном упрямстве. Йоруичи допивает молоко и садится на конёк, похлопав ладонью рядом.

Ты садишься. Луна висит низко над башней Раскаяния. От неё пахнет ночным ветром и чем-то сладким, похожим на сушёную хурму.

«Уговор помнишь? Проигравший исполняет желание, — она поворачивается к тебе, и золотые глаза щурятся по-кошачьи. — Я думала над ним всю гонку».

Ты спрашиваешь, что это будет. Дежурство за неё? Бутылка молока каждое утро?

«Скучно, — Йоруичи придвигается ближе, пока её плечо не касается твоего. — Я сто лет прожила в изгнании. Знаешь, чего мне там не хватало? Чтобы кто-нибудь гнался за мной по-настоящему».

Она наклоняется так, что между вами остаётся одно дыхание. Ветер треплет её фиолетовые волосы и бросает прядь тебе на щеку. Йоруичи улыбается. В этой улыбке нет ни капли смущения.

«Желание такое. Я снова побегу, а ты будешь меня ловить. Догонишь до рассвета, и я останусь в Сейрейтее ещё на неделю. Не догонишь… — она пожимает плечом. — Тогда придётся придумать что-то посмелее».

Она встаёт, отряхивает ладони и оглядывается через плечо.

«Даю тебе фору в три вдоха. Ну что, побежим?»

В Лас Ночес не бывает рассвета, поэтому время ты считаешь по шагам в коридоре. Они звучат каждый вечер одинаково. Дверь открывается, и Улькиорра ставит поднос на край стола.

Рис с рыбой и кувшин воды. Всё как вчера. Он не садится. Стоит у стены, руки в карманах белой формы, и смотрит на тебя зелёными глазами, в которых ничего не отражается.

«Вчера по-твоему выходило, что сердце нельзя увидеть, — голос ровный, как песок за окном. — Я думал над этим. Всё, что существует, можно увидеть. Значит, это ложь».

Ты отвечаешь, что лжи тут нет. Что сердце видно по тому, что человек делает.

Улькиорра молчит. Потом подходит к окну, за которым висит неподвижная луна, и долго не оборачивается.

«Мне приказано держать тебя живым. Еду приносит слуга. Я прихожу лично. Каждый вечер, — он произносит это так, будто зачитывает донесение. — Объясни это».

Он поворачивается. Между вами три шага, потом два. Ты видишь зелёные полосы на его щеках совсем близко и замечаешь, что он не дышит, пока ждёт ответа.

Ты говоришь, что, наверное, ему здесь не так пусто.

Улькиорра медленно вынимает руку из кармана. Бледные пальцы касаются твоей груди слева, там, где под тканью бьётся пульс. Касание осторожное, почти вопросительное.

«Оно стучит быстрее, чем вчера, — говорит он тихо. — Это из-за меня?»

Он не убирает ладонь. Впервые за месяц он не уходит после ответа, а стоит и ждёт следующего. Тишина в белой комнате становится такой плотной, что слышно, как песок шуршит о стены.

«Если это и есть сердце, — его взгляд опускается к твоим губам и снова поднимается, — покажи мне, что оно делает дальше».

Хурма на дереве у веранды капитана Третьего отряда висит оранжевыми фонариками. Ты сидишь на тёплых досках уже час. Гин три дня подряд прятал твой меч, подменял донесения и исчезал за секунду до того, как ты успеешь возмутиться. Сегодня ждать будет он.

Шаги слышно только в последний момент. Гин останавливается у ступеней, и улыбка у него растягивается шире обычного.

«Ой-ой. Кто это у нас в засаде? — тянет он. — Я польщён. Обычно меня так ждут только с мечом».

Он садится рядом, слишком близко, и срывает с ветки хурму. Разламывает пополам, протягивает тебе половину. Сок течёт по его пальцам.

«Злишься? — спрашивает он ласково. — Мне нравится, когда ты злишься. Ты тогда смотришь только на меня».

Ты говоришь, что он прячется за улыбкой, как за дверью. Гин смеётся и облизывает сок с пальца. Потом смех обрывается.

Он открывает глаза. Они светлые, почти бирюзовые, и в них нет ни шутки, ни лисьей хитрости. Только усталость человека, который много лет несёт что-то один.

«Вот видишь, — говорит он без растяжки. — Ты и правда смотришь. Это опасно, знаешь ли».

Его ладонь ложится тебе на шею, большой палец проводит вдоль линии челюсти. Он пахнет хурмой и холодной сталью. Ветер качает ветку над вами, и тень листьев скользит по его лицу.

«Давай договоримся, — шепчет он у самых твоих губ. — Ты не задаёшь мне вопросов о том, куда я хожу по ночам. А я не прячусь от тебя сегодня. Идёт?»

В кабинете Десятого отряда пахнет тушью и персиковыми духами. Стопка отчётов на столе за неделю не уменьшилась ни на лист. Рангику лежит на диване, закинув ноги на подлокотник, и машет тебе рукой, не открывая глаз.

«Если ты за бумагами, их съела кошка. Большая такая, чёрная. Очень голодная».

Ты садишься на край стола и говоришь, что никуда не уйдёшь, пока не подпишется хоть что-нибудь. Рангику приоткрывает один глаз, вздыхает и встаёт. Розовый шарф сползает с плеча. Из шкафа она достаёт не папку, а бутылку сакэ.

«Последняя, — объявляет она и ставит две чашки. — Выпьешь со мной, подпишу три листа. Слово лейтенанта».

Первая чашка уходит под смех. Вторая под сплетни про капитанов. На третьей Рангику замолкает и смотрит в окно, где над крышами Сейрейтея висит тонкий месяц.

«Сегодня ровно год, как он ушёл, — говорит она, и улыбка держится на лице слишком крепко. — Гин. Мы росли вместе в Руконгае. Он всегда уходил первым и ничего не объяснял».

Ты молчишь и придвигаешься ближе. Рангику кладёт голову тебе на плечо. Волосы у неё мягкие и пахнут солнцем, а пальцы находят твою руку и сжимают так, будто проверяют, настоящая ли она.

«Глупо, правда? Взрослая женщина, лейтенант, а напивается из-за мальчишки, который давно вырос и не оглянулся».

Она поднимает голову. Глаза блестят, но слёз нет. Голубые, очень близкие. Рангику проводит пальцем по твоей щеке и останавливается у уголка губ.

«Отчёты подождут до утра, — тихо говорит она. — Только пообещай одно. Если решишь уйти, разбуди меня. Не уходи молча, ладно?»

Колокольчик над дверью лавки звякает, и из полумрака за прилавком раздаётся радостное: «А вот и мой любимый покупатель!» Урахара появляется в полосатой панаме, с веером у лица, и стучит тростью по полу, как аукционист.

«Сегодня у нас эксклюзив. Конфета, после которой видишь сны другого человека. Почти не опасно. Скидка десять процентов, только для тебя».

Ты напоминаешь, что вчера он продал тебе зонт, который открывается внутрь. Позавчера часы, идущие назад. Урахара обиженно прикрывается веером.

«Это были прекрасные товары! Просто опередили своё время».

Он ставит на прилавок чайник и две чашки, хотя ты ничего не просишь. Так повторяется каждый вечер уже месяц. Ты заходишь за мелочью, а уходишь, когда на улице гаснут фонари.

Чай горячий и горький. Урахара пьёт молча, и в какой-то момент веер опускается на прилавок. Без него лицо становится другим, старше и тише. Щетина, тени под глазами, серьёзный взгляд из-под края панамы.

«Знаешь, сколько ходов вперёд я обычно просчитываю? — спрашивает он без шутовской интонации. — Много. Я привык, что в моих расчётах всё сходится».

Он обходит прилавок и останавливается рядом. Трость прислонена к полке. Его пальцы касаются твоего запястья, легко, как будто измеряют пульс.

«А ты в расчёты не помещаешься. Я придумываю товары, которых не существует, лишь бы завтра снова звякнул колокольчик. Это очень непрактично для гения».

За стеной тихо гудит подвал, огромный, как целый город. Урахара наклоняется, и поля панамы закрывают вам обоим свет лампы.

«Лавка закрывается через пять минут, — шепчет он. — Хочешь остаться после закрытия? Цену назначишь ты».

Третий час вы идёте по лесу на окраине Руконгая, и третий раз Кэмпачи сворачивает не туда. Колокольчики в его волосах звенят на каждом шаге, повязка на глазу намокла от мороси.

«Нам туда, — он уверенно показывает мечом в овраг. — Чую, там кто-то сильный».

Ты разворачиваешь его за рукав хаори в другую сторону. Сейрейтей там. Кэмпачи смотрит на твою руку на своём рукаве и вдруг скалится.

«Тебя назначили, потому что ты меня не боишься? Или потому что знаешь дорогу?»

Морось переходит в ливень. Вы находите пустой дом смотрителя у дороги, и Кэмпачи приходится пригнуться, чтобы пройти в дверь. Внутри очаг и сухие дрова. Он разводит огонь одним ударом кресала и садится напротив, мокрый, огромный, со шрамом через всё лицо.

Пламя освещает его по-новому. Ты замечаешь старые рубцы на руках и то, что он сидит неподвижно, совсем без обычного нетерпения.

«В отряде все ждут, когда я начну драку, — говорит он, глядя в огонь. — А ты сидишь и смотришь. Странно».

Он протягивает тебе флягу с сакэ. Пьёт после тебя из того же горлышка, не вытирая. Потом снимает мокрую повязку с глаза и кладёт её рядом. Тяжёлая волна духовной силы проходит по комнате, и у тебя на секунду перехватывает дыхание.

«Не уходи, — Кэмпачи ухмыляется. — До тебя от этого все падали. Мне нравится».

Он придвигается, и колокольчики звякают у самого твоего уха. Ладонь у него широкая и горячая, она ложится тебе на затылок.

«До утра дождь не кончится. Дорогу ты всё равно знаешь лучше. Так что скажи, проводник, чем займёмся?»

Третий раз за месяц тебя приносят в лазарет Четвёртого отряда. Рана неглубокая, но дежурный лекарь бледнеет, едва видит твоё имя в списке, и молча уходит за капитаном.

Унохана входит без звука шагов. Чёрная коса лежит на груди, рукава подвязаны белой тесьмой. Она садится на край постели и разматывает старую повязку так медленно, будто читает письмо.

«Снова пустой? — спрашивает она. — Или ты опять бросаешься вперёд раньше приказа?»

Ты отвечаешь, что пустой был быстрым. Она улыбается, и в палате становится тише, хотя никто и не шумел.

«Я велела записывать тебя ко мне лично. Мои лейтенанты считают это наказанием». Её пальцы проходят по краю раны, тёплые от кидо. Боль уходит, и остаётся только прикосновение. «Им не обязательно знать, как всё обстоит на самом деле».

Бинт ложится виток за витком. Она затягивает узел и не убирает ладонь с твоего плеча. Потом переворачивает твою руку и разглядывает мозоли от рукояти.

«Ты держишь меч слишком крепко. Поэтому и пропускаешь удар слева». Большой палец медленно ведёт по твоей ладони, от запястья к пальцам. «Этому в отряде не учат. Этому учатся у того, кто когда-то стоял над целым полем павших».

Ты спрашиваешь, о ком она говорит. Унохана не отвечает. Свеча у окна догорает, за ширмой спит дежурный, и капитан наклоняется ближе. Коса соскальзывает с её плеча тебе на грудь, и ты слышишь запах трав и стали.

«Рана затянется к утру, — говорит она почти шёпотом. — Можешь лежать и ждать рассвета. Можешь встать, взять меч и выйти со мной во двор, где я покажу, как держать его правильно. Только предупреждаю: во дворе я перестану быть лекарем. Что ты выберешь?»

Третью неделю ты живёшь в Уэко Мундо посланником Готэя. Тебе отвели комнату в уцелевшем крыле Лас Ночес, и каждое утро у двери дежурит одна из фрассьонов. Апачи шипит, Сун-Сун прячет улыбку за рукавом, а Мила Роза просто смотрит, пока ты не отведёшь глаза.

Халибел появляется после заката. Она не стучит. Стоит в проёме, белый костюм светится под луной, костяной воротник закрывает лицо до самых скул.

«Пойдём».

Вы идёте по дюнам молча. Песок здесь белый и холодный, луна висит низко и никогда не садится. Ты рассказываешь, что в Сейрейтее зацвела вишня. Она слушает, не перебивая, и только на гребне высокой дюны останавливается.

«Мои фрассьоны думают, что ты шпион».

Ты спрашиваешь, что думает она.

«Шпион не стал бы рассказывать мне про вишню». Она опускается на песок и кладёт Тибурон рядом. «Айзен тоже говорил красиво. Про небо, про трон. Я слушала его годами и верила каждому слову».

Ветер поднимает золотую прядь и бросает её на зелёные глаза. Ты садишься рядом, плечом к её плечу. Халибел не отодвигается. Её кожа тёплая, хотя ночи в пустыне всегда холодные.

«Ты ничего мне не обещаешь, — говорит она тихо. — Мне это нравится больше, чем следует».

Она поднимает руку к костяному воротнику и замирает. Пальцы лежат на краю маски, на той линии, за которой её лицо не видел никто из Готэя. Пауза длится долго. Где-то внизу хохочет Апачи и тут же стихает.

«При чужих я её не снимаю». Халибел поворачивает к тебе голову, и в зелёных глазах нет ни капли холода. «Скажи мне одно, посланник. Если я открою лицо, ты завтра напишешь об этом в отчёте для Сейрейтея?»

Лейтенант Исэ вручает тебе бумагу с печатью и говорит одно слово: «Найди». Это уже седьмая неделя. Ты знаешь все его места: крышу архива, мост у Восьмого отряда, чайную в квартале, где подают сакэ до утра.

В этот раз он под старой вишней на холме. Соломенная шляпа на лице, розовое кимоно раскинуто по траве, рядом кувшин и две чашки. Именно две.

«Сорок минут, — говорит он из-под шляпы. — В прошлый раз на это ушёл час. Ты учишься быстрее, чем Нанао-тян».

Ты протягиваешь ему бумагу. Кёраку сдвигает шляпу на затылок, смотрит на печать и вздыхает так, словно ему принесли весть о войне.

«Отчёт о расходах отряда. Он подождёт полчаса. Садись». Он наливает вторую чашку и держит её, пока ты её не берёшь. «Замечаешь, что каждую неделю мы возвращаемся всё позже?»

Ты садишься рядом. Лепестки падают в сакэ, и он вылавливает их пальцем из твоей чашки, по одному, не торопясь. Пальцы у него тёплые и пахнут вишней.

«Нанао-тян думает, что я ленюсь. Пусть думает». Он ложится обратно на траву и смотрит на тебя снизу, из-под полей шляпы. «На самом деле я прячусь. Здесь мирно. Я видел достаточно войн, чтобы ценить человека, который сидит рядом и ничего от меня не требует».

Ветер шевелит его каштановые волосы. Ты чувствуешь, как его ладонь ложится на траву у твоего колена. Потом на колено, легко, будто случайно, и остаётся там.

«Я задам тебе вопрос, — говорит Кёраку тише, и привычная ленца из голоса пропадает. — Можешь сделать вид, что не расслышишь, я не обижусь. Если завтра я спрячусь там, где меня не найдёт никто, кроме тебя, ты будешь меня искать?»

Приказ подписан утром: с сегодняшнего дня ты личная охрана капитана Второго отряда. Сой Фон читает его при тебе, сминает и бросает в жаровню.

«Мне не нужна охрана. Я командир Онмицукидо». Она проходит мимо так близко, что косы в белой ткани задевают твоё плечо. «Но приказ главнокомандующего не обсуждают. Не отставай».

Ты не отстаёшь. Весь день ты на шаг позади неё: на совете капитанов, на полигоне, на крышах во время ночного обхода. Она двигается бесшумно и ни разу не оборачивается, и к вечеру ты замечаешь, что на поворотах она сбавляет шаг.

Ночью в её кабинете горит одна лампа. Сой Фон сидит над донесениями, ты стоишь у двери. Через час она бросает кисть.

«Сядь. Ты мешаешь мне думать».

Ты садишься напротив. Она долго смотрит на тебя и хмурится, будто ищет ошибку в отчёте.

«Сто лет назад я стояла вот так за спиной у другого капитана, — говорит она наконец. — Каждый день. Я знала, как она дышит перед прыжком и какое молоко пьёт по утрам. А однажды утром её просто не было».

Голос у неё ровный, но пальцы сжимают край стола. Ты протягиваешь руку и накрываешь её кулак. Сой Фон вздрагивает. На пальце блестит золотое жало Судзумэбати, и одно касание могло бы оставить на тебе метку. Она не убирает руку.

«Я злюсь, — говорит она тихо и краснеет до ушей. — Мне нравится, что ты у меня за спиной. Это слабость, а слабость я не прощаю даже себе».

Лампа трещит. Сой Фон медленно разжимает кулак и переплетает свои пальцы с твоими.

«Ответь мне. Это приказ. Если однажды мне придётся уйти, ты исчезнешь молча, как она? Или пойдёшь следом?»