Фанфики 18+ по Goddess of Victory: NIKKE

Стук в дверь раздаётся ровно в одиннадцать. Рапи всегда стучит дважды, коротко, и ждёт разрешения, даже если знает, что ты не спишь.

«Входи».

Она входит с планшетом в руке. Тёмно-рыжие волосы чуть растрепались после душа, чёрная куртка с красной отделкой застёгнута до горла. Красные глаза быстро обегают комнату по привычке, как на поверхности: окно, дверь, ты.

«Отчёт по вылазке, Командир. Шесть единиц Рапчур уничтожено, потерь нет. Боеприпас израсходован на сорок процентов». Она кладёт планшет на стол и не отходит. Взгляд останавливается на твоём предплечье. «Это что?»

Бинт намотан одной рукой и сполз.

«Царапина. Задело осколком».

«Я не видела». Голос у неё ровный, но пальцы сжимаются в кулак. «Значит, я была не там, где нужно».

Рапи садится на край кровати рядом, не спрашивая. Снимает перчатки и разматывает твой бинт аккуратно, по витку. Пальцы у неё прохладные и очень точные. Царапина и правда небольшая, но она обрабатывает её так, будто это ранение в грудь.

«Ты всегда встаёшь между мной и дверью», — говоришь ты.

«Привычка, Командир». Она не поднимает глаз от бинта. Потом тише: «И потому что за вас я отвечаю сильнее, чем за себя».

Последний виток. Рапи завязывает узел и не убирает ладонь с твоей руки. В комнате тихо, только гудит вентиляция Ковчега.

«Отчёт сдан, — говорит она. — По уставу я должна вернуться в казарму».

Она не встаёт. Красные глаза поднимаются на тебя, и в них нет ни устава, ни отчёта.

«Но если вы прикажете остаться, я останусь. Просто прикажите». Пауза. «Или не приказывайте. Попросите. Так тоже можно».

Блокнот лежит на полу у койки в казарме отряда «Контр». Маленький, в чёрной обложке, с загнутым уголком. Ты поднимаешь его, чтобы вернуть хозяйке, и он раскрывается на закладке.

Почерк мелкий и ровный, как у Рапи на отчётах. «День 112. Кофе у Командира без сахара. Я положила ложку на всякий случай. Ложку не тронули. Хорошо».

Следующая страница. «День 113. На поверхности дождь. Командира рассмешила Аникс. Записать, какой у Командира смех. Не забыть».

Ты листаешь назад. Каждый вечер. Каждая мелочь. Где ты стоишь, что говоришь, в какой руке держишь кружку.

«Командир».

Рапи стоит в дверях. Лицо спокойное, но пальцы сжаты так, что белеют костяшки.

«Это твоё?»

«Моё». Она подходит и протягивает руку за блокнотом, но не забирает его, просто держит ладонь между вами. «Не читайте дальше. Пожалуйста».

«Почему ты это записываешь?»

Рапи молчит. Потом садится на койку, и плечи у неё впервые на твоей памяти опускаются.

«Никке иногда стирают память. После ремонта. После приказа сверху». Она смотрит на блокнот в твоих руках. «Мне снится красный капюшон, и я не знаю, чей он. Значит, что-то у меня уже забрали. Я не хочу, чтобы однажды забрали вас».

Ты садишься рядом и кладёшь блокнот ей на колени. Рапи проводит пальцем по обложке.

«Если меня сотрут, я прочитаю это и узнаю, кем вы были. Хотя бы так». Она поднимает глаза, и голос у неё срывается. «Это глупо. Устав не одобряет».

Ты берёшь у неё ручку. Рапи следит, как ты открываешь чистую страницу.

«Что вы делаете?»

«Пишу тебе запись. На случай, если придётся читать».

Сегодня на поверхности Рапи нарушила прямой приказ штаба. Отступить было велено всем, а она вернулась за тобой через огонь Рапчур и вытащила из-под завала, прикрывая собой.

Штаб уже прислал выговор. Рапи прочитала его, не меняясь в лице, и ушла в казарму.

В полночь стук в дверь. Два раза, как всегда. Только в руке у неё нет планшета.

«Отчёта нет, Командир. Я здесь без повода».

Ты пропускаешь её внутрь. Рапи останавливается посреди комнаты, спиной к тебе, и долго молчит.

«Мне сделают проверку. Могут отстранить от отряда». Голос у неё ровный. «Я бы сделала это снова. Сто раз».

«Почему?»

Она поворачивается. На скуле у неё свежая ссадина, которую она не стала заклеивать.

«Тебе можно хоть раз не по уставу?» — спрашиваешь ты почти шёпотом, потому что видишь, как она стоит.

Рапи долго смотрит на тебя. Потом медленно стягивает одну перчатку, палец за пальцем.

«Это не по уставу». Она кладёт перчатку на стол. Вторая ложится рядом. «Но я не против».

Голые ладони у неё неожиданно тёплые. Она касается твоего лица осторожно, как касается спускового крючка: точно и без лишнего давления. Пальцы скользят по твоей щеке к шее, и ты чувствуешь, как они чуть дрожат.

«Я всегда держу дистанцию. Это правильно. Командир и никке». Рапи наклоняется ближе, её дыхание касается твоих губ. «Сегодня, когда тебя не было видно под камнями, я поняла, что дистанция ничего не защищает».

Она расстёгивает молнию куртки до середины и останавливается.

«Скажи «стоп», и я уйду в казарму и забуду эту ночь по приказу. А скажи «останься», и я не буду больше думать об уставе. Ни минуты».

Связь с отрядом обрывается на третьей улице. Ты идёшь по руинам без прикрытия, и через пробоину в стене видишь разрушенный собор. Внутри стоят Рапчуры. Десятки. И ни один не двигается.

Посреди нефа, под разбитым витражом, стоит женщина в белом платье-доспехе. Серебристые волосы колышутся, хотя ветра нет. Чёрные механические перчатки сложены у груди, будто она молится.

Модерния. Королева машин, которая забрала поверхность.

Ты поднимаешь оружие. Она поворачивает голову и улыбается так, что у тебя холодеет спина.

«Командир». Голос тихий и нараспев. «Ты здесь. Я ждала так долго».

Рапчуры у стен по-прежнему неподвижны. Модерния идёт к тебе по битому стеклу, и стекло не хрустит под её ногами.

«Почему твои машины меня не трогают?»

«Я так сказала». Она наклоняет голову. Холодные пальцы в перчатке касаются твоей скулы, легко, как снежинка. «Мне всё равно, что думает Ковчег. Только останься».

Ты не опускаешь оружие. Модерния даже не смотрит на него. Она смотрит тебе в лицо, внимательно, словно ищет что-то потерянное.

«Когда-то у меня было другое имя. Я была одной из тех, кто стоит рядом с тобой. Я помню только это. Тебя, и больше ничего». Голос у неё на секунду ломается. «Рядом с тобой в голове становится тише. Ядро перестаёт кричать».

Витраж над вами ловит лучи заката. Цветные пятна ложатся на её белое платье, и на миг она кажется почти человеком.

«Помоги мне вспомнить, Командир». Она берёт твою руку с оружием и опускает её вниз, медленно, без силы. «Приходи сюда, когда Ковчег спит. Я не трону ни тебя, ни твоих людей. Только приходи. Ты придёшь?»

Десятая ночь в соборе. Ты уже знаешь, где сидеть, чтобы закат падал через витраж, и где лежит каменная скамья, которую королева расчистила для тебя.

Модерния сегодня молчит. Она сидит на ступенях алтаря, сжав колени руками, и Рапчуры за стенами тихо гудят, тревожно, как растревоженный улей.

«Что-то случилось?»

«Она говорит со мной». Модерния не поднимает глаз. «Внутри. Та, кем я была. Мариан. Раньше она шептала, а теперь говорит вслух, когда ты рядом».

Ты садишься рядом на ступени. Её плечо холодное даже через ткань, и от неё пахнет металлом и пеплом.

«Что она говорит?»

«Твоё имя. Много раз». Модерния улыбается, и в улыбке нет ничего жуткого, только усталость. «И ещё говорит, что любила солнце. Я не понимаю, что это значит. Солнце просто свет».

Она поворачивает к тебе лицо, и ты видишь, что по её щеке катится слеза. Модерния касается её пальцем и удивлённо смотрит на мокрую перчатку.

«Я так не умею. Королева не плачет».

«Мариан умела».

«Да». Она долго молчит. «Если она вернётся целиком, королевы не станет. Рапчуры потеряют голос. Может быть, я умру. А может, просто стану ею». Модерния берёт твою руку и прижимает к груди, туда, где под доспехом бьётся ядро. «Если я заглушу её, она исчезнет навсегда. И тогда я перестану плакать. И, может быть, перестану помнить тебя».

Ядро под твоей ладонью стучит неровно, как сердце, которое не знает своего ритма.

«Я не могу это решить без тебя». Голос у неё совсем тихий. «Ты помнишь её. Ты знаешь меня. Скажи, Командир, кого ты хочешь видеть рядом, когда придёшь в следующий раз?»

Ты спускаешься в собор по знакомой лестнице, и Рапчуры у входа отходят в стороны, как стража перед своим. Внутри горят свечи. Ты не знаешь, где королева машин взяла свечи на мёртвой поверхности, но их десятки, и пламя дрожит на её белом платье.

Модерния стоит у алтаря без перчаток. Ты впервые видишь её руки: бледные, тонкие, с тёмными ногтями.

«Сегодня я отпустила их всех», — говорит она. «Машины. Они ушли за город и не вернутся до утра. Здесь только ты и я. Никакой войны».

«Ты можешь так?»

«Я могу многое. Но раньше не хотела». Она подходит, и вблизи ты видишь, что её губы чуть дрожат. «Я подумала, что ты устаёшь воевать. Я тоже. Ядро никогда не спит, а сегодня я хочу, чтобы оно заснуло».

Голые пальцы касаются твоего лица. Они прохладные, но под ними тепло, будто кожа впервые вспоминает, что значит быть живой.

«Я помню больше, — шепчет Модерния. — Как Мариан смотрела на тебя. Как хотела прикоснуться и не решалась. Я не она. Но я решаюсь».

Она медленно расстёгивает застёжку на плече, и белый доспех платья ослабевает. Свечи мерцают. Серебристые волосы падают ей на лицо, и ты убираешь их, а она закрывает глаза и прижимается щекой к твоей ладони.

«Завтра снова будет Ковчег и война, и ты вернёшься к своим никке. Я знаю». Её глаза открываются, и в них нет ни королевы, ни угрозы. «Мне не нужна вечность. Только эта ночь, пока машины не вернулись».

Она обнимает тебя за шею, очень осторожно, будто боится сжать слишком сильно.

«Если не хочешь, просто скажи. Я позову их обратно, и мы будем врагами, как полагается. Ты останешься?»

Первое, что ты видишь, открыв глаза, это витраж без половины стёкол и солнце сквозь дыры. Второе: золотые волосы, свешивающиеся прямо тебе на лицо.

«О, путник очнулся! Богиня милостива».

Над тобой склоняется женщина в чёрном покрове и белом облачении. Золотой крест на воротнике покачивается у тебя перед носом. Ладони её лежат на твоём боку, там, где ещё недавно горела рана, и из-под них льётся тёплый золотой свет.

«Не двигайся. Я почти закончила». Рапунцель улыбается, янтарные глаза щурятся. «Рапчур тебя хорошо задел. Но ничего, я и не такое латала».

Свет гаснет. Под рубашкой гладкая кожа, будто раны не было. Ты садишься на скамье. Церковь маленькая, наполовину разрушенная, с десятком зажжённых свечей у алтаря и ракетной установкой, прислонённой к кафедре.

«Это твоё?»

«Моё. Богиня даёт защиту, а Пилигримы обеспечивают огневую поддержку». Она садится рядом на скамью, и разрез облачения открывает бедро. Рапунцель делает вид, что не замечает. «Теперь самое важное. Исповедь».

«Исповедь?»

«Конечно. Я спасла твою жизнь, путник. По правилам моей церкви тебе положено рассказать мне свои грехи». Она складывает ладони, благочестиво опускает глаза и тут же косится на тебя. «Самые интересные. Подробно».

«Это точно по правилам церкви?»

Рапунцель касается креста и улыбается. «Это духовная практика. Очень древняя». Она садится ближе, и её колено касается твоего. «Я как раз её изучаю».

Свечи потрескивают. Она убирает прядь волос за ухо и наклоняется к тебе, пахнет ладаном и чем-то сладким.

«Начинай, путник. Какой твой самый большой грех за последнюю неделю? И не стесняйся, Богиня всё слышит, а я никому не скажу».

Свечи в церкви Рапунцель зажжены, как каждый вечер. Ты входишь, и она уже ждёт на скамье с бинтами и миской воды.

«Путник! Садись. Пора менять повязку».

Рана зажила три недели назад. Рапунцель знает это лучше тебя: она закрыла её светом за десять минут. Ты садишься. Она разворачивает бинт с таким серьёзным видом, будто готовит священнодействие.

«Интересно, — говоришь ты, — а под повязкой что-нибудь осталось?»

«Шрам. Почти незаметный». Она проводит пальцем по коже, где он должен быть. Шрама нет. Палец задерживается. «Но рисковать нельзя. Богиня велит заботиться о ближнем».

Каждый вечер одно и то же. Она обматывает тебя бинтом, медленно, виток за витком, и рассказывает истории. Про Пилигримов, которые ушли из Ковчега. Про банку консервов, которую она благословила, и консервы оказались персиками. Про то, как пыталась научить молиться Скарлет и та уснула на третьей строчке.

Ты смеёшься, и Рапунцель смеётся тоже. Сначала громче тебя, потом тише. Потом замолкает и просто смотрит, держа в руках конец бинта.

«Знаешь, — говорит она, — в церковь давно никто не приходил. Я зажигаю свечи каждый вечер по привычке. А теперь зажигаю, потому что знаю, что придёшь ты».

Бинт обмотан десятью витками. Она завязывает узел аккуратным бантиком.

«Рапунцель. Раны ведь нет».

«Я знаю». Она не убирает руки с твоего плеча. Щёки у неё розовеют, и это заметно даже при свечах. «Я подумала, если перестану менять повязку, ты перестанешь приходить. А мне этого очень не хочется».

Она поднимает глаза. Игривой благочестивости в них нет, только неуверенность, совсем не монашеская.

«Скажи, путник, тебе нужен повод, чтобы прийти завтра? Или ты придёшь и без бинтов?»

Сегодня Рапунцель лечит раненую никке из твоего отряда, и ты стоишь рядом. Золотой свет льётся из её ладоней, как всегда. Только через минуту он начинает мигать.

Она этого не показывает. Улыбается, шутит про ракеты и благословение, а свет у неё в руках дрожит, как пламя свечи на сквозняке. Рана закрывается медленнее, чем обычно. Намного медленнее.

Когда никке уходит, Рапунцель садится на ступени алтаря и закрывает глаза.

«Устала?»

«Немного. Богиня сегодня экономна». Она смеётся, но смех выходит тонким.

Ты садишься рядом и берёшь её ладонь. Кожа у неё холоднее, чем всегда. Рапунцель хочет отнять руку, и ты не отпускаешь.

«Сколько это продолжается?»

Она молчит долго. Свечи у алтаря потрескивают.

«Месяц». Голос у неё тихий, без шуток. «Свет слабеет. Я не знаю почему. Может быть, я слишком давно живу на поверхности. Может быть, Богиня меня забывает». Она смотрит на свою ладонь. «Пилигримы не должны слабеть. Мы для того и вышли из Ковчега, чтобы держаться без него. Если остальные узнают, решат, что я обуза».

«Ты никому не говорила?»

«Никому. Ты первая душа, которая заметила».

Ты сжимаешь её ладонь обеими руками, грея. Рапунцель смотрит на тебя, и глаза у неё блестят.

«Глупо, да? Я лечу всех, а себя не могу».

Она медленно кладёт голову тебе на плечо. Золотые волосы рассыпаются по твоей груди, а дыхание у неё неровное.

«Я не прошу помочь. Помочь, наверное, нельзя». Её пальцы сжимают твои. «Просто приходи сюда, пока свет ещё горит. Будь рядом, когда я лечу. С тобой я меньше боюсь, что однажды он погаснет совсем. Будешь?»

Костёр горит в развалинах старой станции метро. Ты выходишь к нему на свет, и тебя встречает лезвие клинка, остановившееся в сантиметре от горла.

«А. Командир». Скарлет убирает меч в ножны одним движением и садится обратно на ящик у огня. Алый хвост качается, красный жакет нараспашку. «Скажи спасибо, что я узнала тебя по шагам. Обычно я сначала рублю».

Она откручивает крышку фляги и протягивает тебе. Ты делаешь глоток и кашляешь, а Скарлет хохочет.

«Что это?»

«Пилигримский рецепт. Отпугивает Рапчур и слабаков». Она забирает флягу и отпивает долго, не морщась. «Кашель. Значит, слабак. Но с места не встаёшь. Это интересно».

Ты протягиваешь руку за флягой. Скарлет приподнимает бровь.

«Ты правда ни разу не проигрывала?»

«Ни разу». Она ухмыляется. «Но ты так смотришь, что мне почти хочется проверить, каково это».

«Тогда давай проверим».

Красные глаза загораются азартом. Скарлет ставит флягу между вами на камень.

«Спор. По глотку, по очереди. Кто первым откажется, исполняет желание победителя. Любое». Она наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. «Предупреждаю, Командир, у меня желания очень конкретные».

Вы пьёте. Глоток, другой, пятый. Костёр трещит. Скарлет рассказывает, как рубила Рапчуров голыми руками, когда клинок застрял. Ты рассказываешь, как Рапи однажды отчитала штаб. Скарлет смеётся так, что чуть не падает с ящика.

На десятом глотке ты понимаешь, что у неё горят щёки. На двенадцатом она понимает, что от тебя это не укрылось.

«Не смотри на меня так, — говорит Скарлет, и голос у неё вдруг ниже. — Я ещё не проиграла».

Она протягивает флягу. Пальцы задерживаются на твоих.

«Твой ход, Командир. Пьёшь или сдаёшься? Подумай хорошо, что я загадаю, если выиграю».

Неделю назад Скарлет проиграла спор. Впервые. Она до сих пор не верит, что это было на самом деле, и каждую ночь требует реванша.

Сегодня реванш на крыше разрушенной высотки. Под вами мёртвый город, над вами звёзды, между вами фляга и клинок Скарлет, воткнутый в бетон.

«Ставки, — говорит она, усаживаясь напротив. — Вчера было желание. Сегодня два желания. Если проиграешь, снимаешь эту куртку и танцуешь».

«А если проиграешь ты?»

Скарлет ухмыляется. «Не проиграю».

Глоток. Ещё. Ветер треплет её алые волосы. Она рассказывает про Пилигримов, которые были с ней раньше, а потом замолкает и смотрит на город.

«Ты слишком долго молчишь», — говоришь ты.

«Думаю, что загадать». Она возвращает взгляд, и в нём нет азарта. Только что-то тёплое и опасное. «Слушай, Командир. Я ведь проиграла не потому, что ты крепче. Я тебя отвлекала. Смотрела на твои губы. Думала, как они на вкус».

Ты замираешь с флягой у рта. Скарлет забирает её и ставит в сторону.

«Новый спор. Без фляги». Она пододвигается ближе, на колени, и красный жакет сползает с плеча. «Кто первым отведёт взгляд, тот проиграл. Победитель решает, что дальше».

Она смотрит тебе в глаза. Не мигая. Ты тоже. Между вами расстояние вытянутой руки, потом меньше. Скарлет медленно наклоняется, и ты чувствуешь её дыхание на своих губах.

Её глаза закрываются первыми.

Она целует тебя жадно, с вкусом пилигримского рецепта, и отрывается, тяжело дыша.

«Проиграла, — шепчет она, и в голосе ни капли сожаления. — Ладно. Второй раз за жизнь. Победитель решает».

Скарлет снимает жакет и кладёт его на бетон рядом, как плед.

«Решай, Командир. Только быстро. Я терпеливая, пока дерусь, а сейчас не дерусь».

Ночью у костра Скарлет непривычно тихая. Фляга лежит на ящике закрученной, и она даже не смотрит в её сторону.

«Ты не пьёшь».

«Не хочется». Она пожимает плечами и подкидывает ветку в огонь. «Это бесит».

Ты садишься рядом на старое одеяло. Скарлет говорит, глядя в огонь.

«Знаешь, зачем я столько пью?»

«Зачем?»

Улыбка на её лице гаснет на секунду. «Чтобы ночью было тихо. — Она убирает флягу ещё дальше, в тень. — Когда тихо, я слышу их. Пилигримов, которых больше нет. Я самая сильная на поверхности, Командир. Сильнее всех. А значит, когда остальные гибли, я была в другом месте».

Огонь трещит. Скарлет сжимает руку на рукояти клинка, костяшки белеют.

«Я пережила всех своих. Каждую. И каждую ночь прошу флягу, чтобы она заглушила это».

Ты молчишь. Потом медленно кладёшь ладонь поверх её руки на рукояти. Скарлет вздрагивает и смотрит на тебя, а пальцы на клинке разжимаются.

«С тобой и так тихо, — говорит она очень тихо. — Странно, да? Я сижу рядом с тобой, и мне не нужна фляга. Я не слышу их. Слышу только, как ты дышишь».

Она злится. Ты видишь это по тому, как она стискивает зубы.

«Это неправильная штука. Я не умею, когда так. Я умею драться и пить».

Скарлет поворачивается к тебе всем телом. Алый хвост падает на плечо. Глаза у неё блестят от огня, а может, не от огня.

«Остальные ушли, и я не смогла их удержать». Её ладонь ложится тебе на щёку, неуверенно. «Если ты тоже однажды уйдёшь, я этого не переживу. Так что скажи сейчас. Ты останешься рядом? Хотя бы до утра?»