Фанфики 18+ по «Хаски и его учителю Белому Коту»

Слово срывается у тебя с языка у пруда. Старейшина Юйхэн отчитывает тебя за сломанную ветку яблони, лепесток хайтана застрял у него в волосах, и он так раздражённо дёргает рукавом, что сходство становится невыносимым.

— Белый Кот.

После этого он три дня с тобой не разговаривает. Проходит мимо в галерее, не поворачивая головы. Деревянные стражи, которые раньше просто кивали тебе, встают поперёк дорожки и не пускают к мастерской.

На четвёртое утро у твоей двери стоит коробка. Внутри пирожные с османтусом, ещё тёплые, уложенные ровными рядами. Записки нет. Зато к крышке прилип розовый лепесток.

Вечером ты идёшь в павильон Алого лотоса. Страж у входа смотрит на коробку в твоих руках и молча отходит в сторону.

Чу Ваньнин сидит над чертежом механизма и не поднимает головы.

— Если это извинения, оставь их у двери.

— Это благодарность. За пирожные.

Кисть замирает. Лицо у него остаётся строгим, а уши медленно розовеют.

— Не знаю никаких пирожных. Наверное, на кухне ошиблись дверью.

Ты ставишь коробку перед ним, берёшь пирожное, ломаешь пополам и протягиваешь ему половину. Чу Ваньнин смотрит на неё, как на ловушку. Потом на тебя.

— Я не люблю сладкое.

Половину он всё-таки берёт. Пальцы касаются твоих и задерживаются чуть дольше, чем нужно. В мастерской так тихо, что слышно, как за окном падают лепестки на черепицу.

— Ещё раз назовёшь меня так при людях, отправлю тебя чинить барьер на северном склоне. На всю ночь.

Он откусывает пирожное и долго молчит, глядя в сторону.

— А когда людей нет... Можешь сказать ещё раз. Я проверю, так ли это злит, как мне кажется.

Барьер для твоего города строится ровно месяц. Каждый вечер ты приходишь в мастерскую на пике Сышэн, и каждый вечер старейшина Юйхэн ворчит, что ты мешаешь работать.

При этом на краю его стола всегда стоит вторая чашка. И подушка для гостя лежит там, где удобнее всего смотреть на его руки.

Сегодня последняя пластина встаёт на место. Механизм в центре мастерской тихо вздыхает, и по его граням бежит золотой свет. Чу Ваньнин отступает на шаг, вытирает пальцы о рукав и долго смотрит на работу.

— Готово. Завтра отвезёшь его домой.

Он говорит это ровно, но кисть в его руке ломается пополам. Он смотрит на обломки так, будто они его предали.

Ты встаёшь рядом. В открытое окно влетает ветер, и лепестки хайтана садятся на стол, на чертежи, на его рукав и на твоё плечо. Чу Ваньнин поднимает руку, чтобы стряхнуть лепесток, и останавливается. Пальцы замирают у самой ткани.

— Месяц ты сидишь здесь и молчишь, когда я ругаюсь. Никто так долго не выдерживал.

На его поясе тихо светится лоза Тяньвэнь. Он отвязывает её и, помедлив, дважды оборачивает вокруг собственного запястья. Золотой конец лозы он вкладывает тебе в ладонь.

— Ты знаешь, что она делает. Тот, кого она держит, говорит правду. Даже если очень не хочет.

Лоза тёплая и пульсирует, как живая. Он стоит так близко, что ты чувствуешь запах яблоневого цвета от его волос. Лепесток всё ещё лежит на твоём плече под его пальцами.

— Спрашивай. Один вопрос. Потом я заберу её обратно и сделаю вид, что этого вечера не было.

Мастерская на Яблоневой улице открыта с девяти до шести, и табличка на двери сообщает, что спешные заказы здесь не берут. Под табличкой кто-то дописал маркером: «И не спорьте с мастером». Почерк ровный, как чертёж.

Ты толкаешь дверь в пять пятьдесят восемь. Колокольчик звякает, и Чу Ваньнин поднимает голову от лупы. Белая рубашка застёгнута до горла, чёрные волосы собраны в хвост, а в них застрял лепесток с дерева у входа.

— Опять вы.

Ты кладёшь на стойку старые карманные часы. Он смотрит на них так, будто часы лично его оскорбили.

— Я чинил их две недели назад. И неделю назад. Механизм в полном порядке. Что вы с ними делаете, роняете с балкона?

Он открывает крышку, и брови у него медленно ползут вверх. Внутри нет никакой поломки. Внутри сложенная записка с номером твоего телефона.

Чу Ваньнин закрывает крышку. Открывает снова. Уши у него розовеют, а лицо остаётся каменным.

— Это не ремонт. Это засорение механизма посторонним предметом.

За окном щёлкает замок соседней пекарни, и улица пустеет. Он не убирает часы под стекло и не выписывает квитанцию. Достаёт из ящика коробку с пирожными с османтусом, ставит между вами и отворачивается к полке с инструментами.

— Они остались с обеда. Я не люблю сладкое. Если выбросить, хозяйка пекарни обидится.

Ты берёшь одно. Он слышит, как ты жуёшь, и плечи у него становятся чуть менее прямыми.

— Мастерская закрыта уже три минуты. Это значит, что я больше не на работе и могу говорить что угодно.

Он поворачивается и кладёт записку на стойку, разгладив её пальцем.

— Я позвоню. Но сначала скажи, зачем пять раз ломать исправные часы, если можно просто спросить, когда я ужинаю?

Мо Жань помогает тебе так, будто возвращает долг. Чинит крышу твоего дома, хотя ты не просишь. Лечит рану на руке и отказывается от денег. Проходит с тобой лишние три дня пути через перевал, потому что там видели мертвецов. Отдаёт тебе последнюю миску вонтонов и уверяет, что сыт.

Ты не помнишь, чтобы вы встречались раньше. Он, кажется, помнит.

На постоялом дворе стены тонкие. Ты просыпаешься среди ночи от звука, похожего на сдавленный крик, и идёшь в соседнюю комнату, не зажигая свечи.

Мо Жань сидит на краю постели, сгорбившись, и смотрит на свои руки. В лунном свете они кажутся очень бледными. Лоза Цзяньгуй на запястье тлеет тусклым красным.

Он не поднимает головы.

— Не надо. Иди спать. Это просто сон.

Ты садишься рядом. Он вздрагивает, когда твоё плечо касается его плеча, но не отодвигается.

Голос у него хриплый, будто он долго кричал во сне.

— В этом сне я делаю страшные вещи. Целый мир стоит передо мной на коленях, а мне мало. Был человек с твоим лицом, который принёс мне еду, когда все боялись подойти. Я даже не спросил его имени.

Он поворачивается. Глаза у него фиолетовые и мокрые, ямочек на щеках нет и в помине.

— Это было со мной на самом деле. Я прожил ту жизнь до конца и умер один.

Тишина звенит. Где-то во дворе скулит бродячая собака, одна из тех, что ходят за ним стаей.

Ты берёшь его руку. Ту самую, на которую он смотрел. Пальцы у него холодные и сначала не отвечают, а потом сжимаются так крепко, будто ты единственное, что держит его здесь.

— Теперь ты знаешь, кем я был. Можешь уйти утром. Я пойму.

Он подносит твою ладонь к губам и замирает, не касаясь.

— Или останься. Хотя бы до рассвета. Со мной рядом кошмары почему-то боятся тебя больше, чем меня.

Харчевню у подножия гор знают в трёх уездах. Здесь самые острые вонтоны на свете, бесплатная миска для любого бродяги и целая стая собак, которые спят у порога. А ещё хозяин с ямочками на щеках, который по вечерам поёт над тестом.

Сегодня последний гость ушёл рано, потому что с гор налетел дождь. Ты закрываешь ставни и возвращаешься на кухню. Мо Жань стоит у стола с засученными рукавами и лепит вонтоны на завтра.

— Иди сюда. Научу наконец, а то твои похожи на лягушек.

Он встаёт у тебя за спиной и берёт твои руки в свои. Ладони у него большие и тёплые, в муке. Он показывает, как защипнуть край, и его подбородок почти лежит у тебя на плече.

— Видишь? Сначала сюда. Потом вот так.

Выходит лягушка. Мо Жань смеётся тебе в шею, тихо и довольно, и ты чувствуешь этот смех спиной.

— Ладно. Лягушки тоже вкусные.

Ты поворачиваешься в его руках. На щеке у него мука, и ты стираешь её пальцем. Он перестаёт улыбаться. Смотрит на тебя так, как смотрит только ночью, когда думает, что ты спишь.

Ставни стучат под ветром. Огонь в очаге догорает, и на кухне становится темно и тепло.

— Знаешь, почему я сплю спокойно, только когда ты рядом?

Он гладит тебя по запястью большим пальцем.

— Мне снится, что тебя нет. Просыпаюсь, а ты дышишь за стеной. И всё проходит.

Он наклоняется. Его губы останавливаются в волоске от твоих, и ты чувствуешь запах перца и муки.

— Сегодня стена мне мешает. Можно я не пойду к себе?

Заброшенный храм на краю кладбища пахнет мокрой золой. Мо Жань разводит огонь одним движением пальцев, усаживает тебя на расстеленный плащ и только потом позволяет себе выдохнуть.

— Покажи руку.

Царапина от когтей мертвеца тянется от локтя к запястью. Края уже потемнели. Мо Жань смотрит на неё, и ямочки с его лица пропадают совсем.

— Я же сказал держаться у меня за спиной. Я же сказал.

Он ругается шёпотом, долго и изобретательно, пока греет ладони над огнём. Потом берёт твою руку очень бережно, будто она стеклянная. Лоза Цзяньгуй на его запястье разгорается красным, и по царапине бежит жар. Яд выходит чёрным дымом.

— Будет печь. Терпи. Можешь держаться за меня, я крепкий.

Печёт так, что темнеет в глазах. Ты утыкаешься лбом ему в плечо, и он сразу обнимает тебя свободной рукой, прижимая к себе. Сердце у него колотится быстрее твоего.

— Всё. Всё, слышишь? Последняя капля.

Он перевязывает руку полосой от собственного рукава и долго не отпускает узел. Костёр трещит. Снаружи шуршит дождь по старой черепице, и где-то в темноте ухает сова.

Мо Жань смотрит в огонь.

— Знаешь, что я подумал, когда он к тебе прыгнул? — Ничего не подумал. В голове стало пусто и бело, как будто меня самого не было.

Он поворачивает твою ладонь вверх и проводит большим пальцем по коже над повязкой, где бьётся пульс.

— Я много людей вытащил за эти годы. Ни за кого так не боялся.

В отблесках огня его фиолетовые глаза кажутся почти чёрными. Он наклоняется и касается губами твоего виска, осторожно, будто спрашивает разрешения.

— Холодно? Скажи «да», и я не отпущу до утра. Скажи «нет», и я всё равно найду повод.