Фанфики 18+ по Re:Zero

Над столицей Лугуники висит тёплый туман, и черепица под ногами ещё хранит дневное солнце. Ты выбираешь эту крышу потому, что до неё далеко от прошлых трёх. Ты почти веришь, что сегодня будешь здесь в одиночестве.

«Четвёртая крыша за четыре ночи». Голос раздаётся сбоку, тягучий и довольный. Эльза Гранхирт сидит на парапете, свесив ноги над улицей, и подол чёрного платья колышется от ветра. Кукри с золотой гардой вертится у неё в пальцах. «Ты прячешься очень мило. Мне почти жаль тебя находить».

Ты спрашиваешь, зачем она это делает. Эльза наклоняет голову, и длинные чёрные волосы падают ей на плечо. «Заказчик опять опаздывает. А ты единственное развлечение в этом скучном городе». Она хлопает ладонью по камню рядом с собой. «Садись. Обещаю, нож будет смотреть в другую сторону».

Ты садишься. Между вами полладони, потом меньше, потому что Эльза двигается, словно её несёт ветер. Она убирает кукри за спину и кладёт пальцы тебе на запястье, туда, где бьётся пульс.

«Вот оно». Фиолетовые глаза прикрываются от удовольствия. «В первую ночь оно колотилось от страха. Сегодня в нём что-то другое». Её большой палец медленно гладит кожу, и от этого простого движения у тебя перехватывает дыхание.

Внизу проезжает поздняя повозка, где-то хлопает ставня. Эльза не отпускает твою руку. Она наклоняется так близко, что ты чувствуешь запах её волос, дождь и что-то металлическое.

«Скажи мне, почему ты каждую ночь лезешь на крышу, если знаешь, что я тебя найду?»

Таверна у западных ворот давно закрыта, но дверь не заперта, и внутри горит одна свеча. Эльза сидит за дальним столом спиной к стене, как всегда. Перед ней бутылка вина и два бокала, хотя вы ни о чём не договаривались.

«Садись», говорит она, не поднимая глаз. «Я налила тебе ещё час назад. Вино успело подышать».

Весь вечер в нижнем городе шепчутся об одном. Охотница за внутренностями вернула задаток. Такого не бывало ни разу, и хозяйка гильдии, по слухам, долго молчала, прежде чем принять деньги обратно.

Ты садишься напротив и спрашиваешь прямо, правда ли это. Эльза поднимает бокал и смотрит на тебя сквозь тёмное вино. «Правда. Неприятная, правда? Теперь мне придётся искать новую работу, а моя хозяйка будет дуться до зимы».

Ты спрашиваешь, кто был в заказе. Она улыбается краешком губ, медленно и устало. «Тот, кто каждую ночь выходит подышать на крышу. Тот, у кого сердце бьётся быстрее, когда я рядом». Она ставит бокал. «Я видела имя и поняла, что не хочу, чтобы этот звук кончился».

Свеча потрескивает. Эльза тянется через стол и берёт тебя за руку, переворачивая ладонью вверх, будто читает по ней будущее. Её пальцы прохладные, а голос впервые звучит без игры.

«Заказ возьмёт кто-нибудь другой. Мне придётся быть рядом, пока всё не уляжется. Днём, ночью, в твоей комнате тоже». Она поднимает на тебя фиолетовые глаза. «Ты пустишь меня к себе или мне снова сидеть на крыше?»

Бальный зал старого особняка пахнет пылью и воском. Люстра давно упала и лежит посреди паркета, как огромный стеклянный цветок. Лунный свет падает через разбитые окна полосами, и Эльза идёт по ним, будто по клавишам.

«Здесь когда-то танцевали графы», говорит она, снимая плащ с серебряной застёжкой и бросая его на кресло. «Все они ужасно наступали дамам на ноги. Я проверяла». Ты не уточняешь, как именно она проверяла.

Она останавливается перед тобой и протягивает руку. «Твоя очередь. Если наступишь мне на ногу, я буду смеяться. Если не наступишь, я буду очень удивлена». Музыки нет, и Эльза начинает напевать вальс себе под нос, низко и чуть фальшиво.

Первый круг выходит неловким. Ты сбиваешься, она смеётся, тихо и искренне, и откидывает голову назад. На втором круге её ладонь ложится тебе на плечо твёрже. На третьем ты ведёшь, и Эльза перестаёт напевать.

«Ох», выдыхает она. «Вот это неожиданно». Её талия тёплая под твоей рукой, чёрная ткань платья скользит под пальцами. Вы проходите мимо упавшей люстры, и стекляшки звенят от шагов.

Когда напев обрывается, вы так и стоите посреди лунной полосы. Эльза не отпускает твою руку. Её лоб почти касается твоего, а дыхание пахнет вином из таверны.

«Никто ещё не вёл меня в танце», говорит она медленно, словно пробует слова на вкус. «Это щекотно. Где-то вот здесь». Она кладёт твою ладонь себе под ключицу. «Станцуем ещё один, или ты придумаешь, чем закончить вечер получше?»

Сон начинается одинаково. Ты стоишь на зелёном холме под белым небом, ветра нет, и трава не гнётся под ногами. На вершине стоит столик с двумя стульями, а за ним сидит женщина с белыми волосами до пояса. Она уже наливает чай.

«Седьмая ночь», говорит Ехидна вместо приветствия. «Я начинаю думать, что ты засыпаешь у моей гробницы нарочно». Украшение-бабочка в её волосах блестит, хотя солнца здесь нет. «Садись. Сегодня моя очередь спрашивать».

Таковы правила. Тайна за тайну, вопрос за вопрос. В первую ночь Ехидна спросила, откуда ты родом, и записала ответ в тонкую тетрадь. Потом спрашивала про страхи, про первую потерю, про то, что тебе снится, когда снится не она. Тетрадь лежит на краю стола. Ты замечаешь, что последние три ночи она её не открывает.

«Вопрос такой». Ехидна обхватывает чашку обеими ладонями и смотрит на тебя чёрными глазами, в которых нет дна. «О ком ты думаешь, когда просыпаешься после нашего чаепития?»

Ты спрашиваешь, почему она больше не записывает. Ехидна чуть приподнимает бровь, и на её лице впервые мелькает что-то похожее на смущение. «Потому что запоминаю и так. Это нарушение метода. Я знаю всё о сотнях людей и ни одного из них не помню так, как тебя».

Она ставит чашку и протягивает руку через стол. Пальцы у неё прохладные, как утренняя роса, и касаются твоих костяшек осторожно, словно проверяют, не растаешь ли ты.

«Ответа я так и не услышала», тихо говорит она. «Видишь, ты сбиваешь меня с толку. Я никогда не повторяю вопрос дважды». Её губы трогает улыбка. «Так о ком?»

Контракт лежит на столе между чашками. Пергамент длинный, исписанный мелким почерком, и Ехидна разглаживает его ладонью с видом торговки, которая знает цену товару.

«Всё стандартно. Я отвечаю на твои вопросы, ты приходишь на чаепитие, когда я зову. Подпиши внизу». Она кладёт рядом перо. «Последний пункт можешь не читать. Это формальность».

Ведьма Жадности не делает ничего формально. Ты переворачиваешь лист. Ехидна чуть заметно вздыхает и отворачивается к белому горизонту, будто там вдруг появилось что-то важное.

Последний пункт написан другими чернилами, тёмно-лиловыми, и почерк в нём неровный, словно его писали в спешке. «Сторона, подписавшая договор, разрешает Ведьме касаться себя во время чаепития. По одному прикосновению за каждый ответ. Ведьма обязуется останавливаться по первому слову».

Ты поднимаешь глаза. Ехидна смотрит в сторону, но кончики её ушей порозовели. «Я предупреждала, что читать не нужно», говорит она ровным голосом. «Это исследование. Мне интересно, как меняется пульс собеседника от прикосновения. Чисто научный вопрос».

Ты спрашиваешь, почему тогда она прячет пункт в конце. Ехидна молчит долго. Потом медленно поворачивается, и в её чёрных глазах нет ни насмешки, ни расчёта.

«Потому что за четыреста лет я ни разу не хотела ничего, кроме знаний. А теперь хочу. Мне это не нравится. И нравится тоже». Она пододвигает перо ближе к твоей руке. «Можешь вычеркнуть этот пункт, и я сделаю вид, что его не было. Или подписать. Что ты выберешь?»

Библиотека Ехидны не кончается. Полки уходят вверх, в белый туман, и каждая книга на них одна чужая жизнь, переплетённая в кожу и бумагу. Ехидна разрешает тебе ходить здесь в одиночку, и ты ходишь, пока не находишь корешок со своим именем.

Книга тонкая. Ты садишься прямо на пол, прислоняешься спиной к полке и держишь её на коленях, не открывая. Пальцы мёрзнут, хотя в мире сна не бывает холода.

Шаги подходят неслышно. Ехидна опускается рядом, подбирая длинное чёрное платье, и садится так близко, что её плечо касается твоего. Она смотрит на книгу и ничего не говорит.

Ты спрашиваешь, читала ли она. «Нет», отвечает Ехидна. «Впервые за всё время мне не хочется знать заранее. Я хочу услышать это от тебя. Пусть даже медленно и неточно». Она замолкает и добавляет тише: «Если захочешь».

Ты признаёшься, что боишься увидеть в ней то, что давно стёрлось из памяти. Ехидна кивает так, будто это самый разумный страх на свете. Она забирает книгу у тебя с колен и кладёт обложкой вниз на пол, подальше.

Потом берёт твою замёрзшую ладонь в обе свои и прижимает к губам. Дыхание тёплое. Ехидна держит твою руку долго, пока пальцы не перестают дрожать, и её белые волосы рассыпаются тебе по плечу.

«Знаешь, что я поняла? Знания ничего не весят, пока их не с кем разделить». Она поднимает голову. Чёрные глаза совсем близко, и в них отражаешься ты. «Останься сегодня до утра. Здесь утро наступает, когда я захочу. Мне хочется, чтобы оно не наступало подольше. Ты останешься?»

В кабинете маркграфа пахнет воском и старым вином. Камин горит ровно, без треска: Розвааль не любит, когда огонь шумит без разрешения. Ты стоишь у стола, а на нём лежит чёрная книга без названия. Открытая.

Каждый вечер он захлопывает её, едва ты появляешься в дверях, а сегодня книгу никто не закрыл. Страницы исписаны текстом, который ползёт и меняется, пока ты смотришь. Ты успеваешь разобрать одну строку, и в ней сегодняшняя дата и твоё имя.

«Любопытство это ужааасно опасная привычка». Голос раздаётся за спиной, растянутый и мягкий. Розвааль стоит в дверях с двумя бокалами. Белый грим с цветными узорами, тёмно-синие волосы, жёлтый глаз и синий. Он улыбается так широко, что непонятно, злится ли он вообще.

Он ставит бокал перед тобой и закрывает книгу одним пальцем. «Ну что, успели глаза пробежать строчку? Ах, неважно». Он обходит стол и садится в кресло, закинув ногу на ногу. «Там написано, что сегодня вечером ты окажешься в этом кабинете. Ничего больше. Книга бывает удивительно скупа».

Ты спрашиваешь, почему он оставил её открытой. Улыбка Розвааля на миг становится тоньше. Он смотрит на огонь, и огонь послушно стихает.

«Потому что я устал быть единственным, кто знает, что будет дальше». Голос вдруг теряет растяжку и звучит ровно, низко, почти устало. «Четыреста лет, мой гость, я читаю завтрашний день. А твоё имя в этой книге обрывается на сегодняшнем вечере».

Он поднимается и подходит ближе, так что тебе виден каждый мазок грима. «Это значит, что завтра с тобой зависит только от тебя. И, возможно, от меня. Ты допьёшь вино и уйдёшь, или останешься и узнаешь, что я пишу сам, без книги?»

Шахматная доска стоит у камина третью неделю. Розвааль не доигрывает партии, он оставляет их на половине и говорит, что самое интересное всегда в середине. Сегодня он расставляет фигуры заново и жестом приглашает тебя сесть.

«Наша сделка идёт превосходно», тянет он, и белая перчатка скользит над доской. «Ты приносишь мне слухи с приёмов, я открываю тебе двери, которые закрыты для остальных. Все довольны». Он делает первый ход конём. «Почти все».

Ты отвечаешь пешкой. За три недели ты успеваешь заметить, что каждый твой шаг он видел заранее. Каждый слух с приёмов оказывался тем, что он хотел услышать. Каждая дверь вела туда, куда ему было нужно.

Ты говоришь ему об этом вслух. Розвааль замирает, не донеся ладью до клетки. Потом откидывается в кресле и смеётся, долго и с удовольствием, прикрыв рот рукой. «Наконец-то! Я уж думал, ты так и не скажешь. Это было ужааасно скучно ждать».

Ты делаешь ход, которого он не ждёт: убираешь своего короля с доски. Смех обрывается. Разные глаза смотрят на тебя пристально, и под гримом что-то меняется.

«Выход из игры», говорит он медленно, и голос теряет всю театральность. «Этого хода в моих расчётах не было». Розвааль встаёт, обходит столик и наклоняется к тебе, упираясь ладонями в подлокотники твоего кресла. Огонь в камине разгорается без звука.

«Значит, теперь мы играем без доски. Без правил и без книги». Его дыхание пахнет вином, а губы почти касаются твоего виска. «Твой ход, партнёр по игре. Ты знаешь, чего хочешь от меня на самом деле?»

Приём закончился за полночь. Розвааль весь вечер смешил гостей, кланялся и растягивал слова, пока у тебя не начало звенеть в ушах. Теперь в кабинете тихо, и он стоит перед зеркалом, опершись руками о столик с тазом тёплой воды.

«Останься», говорит он, не оборачиваясь. В голосе нет привычной растяжки. «Если тебе не трудно. Обычно я делаю это один, и это ужасно скучно».

Ты садишься на край кровати. Розвааль опускает полотенце в воду и проводит им по щеке. Белая краска сходит медленно, вместе с цветными узорами. Под ней кожа обычная, бледная, с тонкой морщинкой у рта, которую грим всегда прятал.

Его руки движутся всё медленнее. Ты видишь в зеркале, как он устало закрывает глаза. Ты встаёшь, подходишь сзади и забираешь у него полотенце. Розвааль не возражает. Он поворачивается к тебе и чуть наклоняет голову, подставляя лицо.

Ты стираешь остатки краски со скулы, с подбородка, с века над жёлтым глазом. Он стоит неподвижно и смотрит на тебя, не отводя взгляда, и дышит неровно, как человек, которого давно никто не касался без причины.

«Знаешь, сколько лет никто не видел меня так?» Голос у него низкий, без единой театральной ноты. Он берёт твою руку с полотенцем и задерживает её у своей щеки. «Я забыл, как это. Когда тебя трогают просто так».

Камин потрескивает. Розвааль накрывает твою ладонь своей и прижимается к ней щекой, на миг закрыв глаза. «Можешь сказать, что на сегодня хватит, и уйти к себе. Я пойму. Или можешь остаться, и тогда я буду говорить с тобой без игры до самого утра. Чего ты хочешь?»