Фанфики 18+ по Genshin Impact

Берег Наруками к вечеру пустеет. Рыбаки вытаскивают лодки, над морем висит сиреневый свет, и у самой воды снова стоит она. Цветок в тёмных волосах, кимоно цвета грозы, руки сложены за спиной. Ты знаешь это лицо по каждой статуе в городе и шестой вечер подряд молчишь об этом.

«Ты опять здесь», говорит Эи, не оборачиваясь. «Люди обычно спешат домой».

Ты протягиваешь ей бумажный свёрток. Три шарика на палочке, ещё тёплые, с лавки у моста. Она смотрит на данго так, будто ей принесли незнакомый свиток, потом берёт палочку двумя пальцами и пробует. Долгая пауза. Волна добегает до её сандалий и отступает.

«Сладко», произносит она с лёгким удивлением. «Я думала, вечность важнее таких вещей. Теперь не уверена».

Вы стоите рядом, пока солнце уходит в воду. Её плечо почти касается твоего, и воздух между вами покалывает, как перед грозой. Ты чувствуешь это кожей: волоски на руке встают дыбом, когда она поворачивает голову.

«Ты не кланяешься мне», говорит Эи тихо. «И не спрашиваешь моего имени. Почему?»

Ты отвечаешь, что у моря все просто смотрят на волны. Она молчит, и в её фиолетовых глазах на миг вспыхивает молния, далёкая, совсем не страшная.

Потом она делает то, чего ты не ждёшь. Снимает с запястья ленту, вкладывает тебе в ладонь и задерживает пальцы дольше, чем нужно. Они прохладные. Ладонь у тебя горит.

«Я не знаю, как люди проводят ночь, когда им не хочется расходиться», говорит она. «Покажешь мне? Или мне вернуться к вечности?»

Храм Наруками ночью звенит. Ветер перебирает бумажные таблички, сакура сыплет лепестки на ступени, и где-то внизу, под горой, спит город, который скоро проснётся без одного заключённого. Ты пока об этом не знаешь. Ты знаешь только, что Гудзи велела явиться после полуночи и без формы.

Яэ Мико ждёт тебя в покоях. Она полулежит на подушках с раскрытой книгой, лисьи уши подрагивают, когда ты закрываешь за собой седзи.

«Офицер», тянет она, не поднимая глаз от страницы. «Вы пунктуальны. Это почти скучно».

Ты спрашиваешь, какое поручение на этот раз. Свиток, корзина с тофу, письмо для торговца рыбой. Ты носишь их неделю и уже понимаешь, что каждая мелочь складывается в чей-то побег.

Яэ откладывает книгу и наконец смотрит на тебя. Узкие лилово-розовые глаза, улыбка, от которой хочется проверить, на месте ли кошелёк.

«Поручение простое. До рассвета вы остаётесь здесь. Стража должна видеть вас в моих покоях и никак иначе». Она похлопывает по подушке рядом. «Садитесь. Если будете стоять у двери, никто не поверит».

Ты садишься. От неё пахнет сандалом и чем-то цветочным, сладким. Она наливает тебе саке, касается твоего запястья кончиками пальцев, как бы невзначай, и задерживается.

«Вы ведь понимаете, что сейчас происходит внизу?» Её голос становится тише. «Понимаете и всё равно сидите тут. Как мило».

За стеной шаги. Патруль. Тени двоих скользят по бумаге седзи, и Яэ придвигается ближе, так что её дыхание касается твоей шеи.

«Они смотрят, офицер», шепчет она. «Свидетели должны поверить. Насколько убедительно вы умеете лгать?»

Дождь над Фонтейном не прекращается третьи сутки. В кабинете на верхнем этаже горит одна свеча, и её света хватает ровно на стол, реестр и две пары рук. Ты ведёшь книги Дома Очага давно и знаешь, что в такие ночи сюда не заходит никто, кроме тебя.

Арлекино сидит напротив. Чёрно-белые волосы убраны назад, перчатки с алыми цветами лежат на краю стола. Она сняла их час назад, и ты до сих пор стараешься не смотреть на её руки.

«Следующая», говорит она ровно.

Ты читаешь вслух номер контракта и сумму. Она кивает, ты ставишь отметку. Перо скрипит, дождь стучит в стекло. Красные глаза с крестообразными зрачками следят за каждым твоим движением, и от этого взгляда пальцы слушаются хуже.

«Ты устаёшь», замечает она. Это не вопрос.

Ты отвечаешь, что дотянешь до конца реестра. Арлекино откидывается на спинку кресла и долго тебя разглядывает, как разглядывают карту перед тем, как решить, по какой дороге идти.

«Все, кто работает со мной, рано или поздно просят о чём-то. О деньгах, о защите, о свободе». Она тянется через стол и забирает у тебя перо. Её пальцы задевают твои, и это прикосновение длится на секунду дольше, чем позволяет вежливость. «Из всех в этом доме только ты ничего не просишь. Меня это беспокоит».

Свеча оплывает, пламя дрожит. Она не отпускает твою руку. Её ладонь тёплая, теплее, чем ты ожидаешь.

«Поэтому спрошу я», говорит Арлекино тихо. «Чего ты хочешь взамен? И подумай, прежде чем ответить. Я узнаю, если ты солжёшь».

Счёт приносят, как всегда, тебе. Хозяйка чайной давно перестала протягивать его Чжун Ли и только улыбается, ставя поднос с краю. Консультант похоронного бюро вежливо благодарит, будто это он здесь платит, и доливает тебе чай.

«Сотый вечер», говорит он, глядя в чашку. «По условиям нашего контракта я ответил на сто вопросов. Об основании гавани, о сортах чая, о том, почему каменные львы у моста смотрят на запад. Ты ни разу не спрашиваешь, что мне это стоит».

За окном догорают фонари над гаванью Ли Юэ. Ты смотришь на его руки в перчатках, на янтарные кончики волос, на золотые глаза, которые помнят то, чего не помнит никто в этом городе. Ты давно догадываешься. Сегодня ты задаёшь вопрос вслух: кто ты такой.

Чжун Ли не отвечает сразу. Он ставит чашку, и в тишине ты слышишь, как где-то в горах Цзюэюнь осыпаются камни.

«Контракт есть контракт», произносит он наконец. Медленно стягивает перчатку. По его коже от запястья к пальцам бегут тонкие золотые линии, тёплые, как янтарь на солнце. «Я тот, кто подписал первый договор на этой земле. И тот, кто отказался от трона, чтобы однажды забыть кошелёк в чайной».

Он протягивает руку через стол ладонью вверх. Он ждёт.

«Боги не должны привязываться к смертным. Я знаю это лучше всех, ведь это правило писал я». Голос у него низкий и спокойный, но пальцы чуть дрожат, когда ты касаешься их. «Однако правило старое, а этот вечер новый».

Его ладонь тёплая и тяжёлая, как нагретый солнцем камень. Он смыкает пальцы вокруг твоих.

«У тебя остался сто первый вопрос», говорит Чжун Ли. «Задай его. Только учти: на этот ответ уйдёт вся ночь».

Над Фонтейном идёт дождь, хотя по прогнозу должно быть ясно. Горожане раскрывают зонты и переглядываются: верховный судья чем-то опечален. Ты знаешь чем, потому что сидишь в его кабинете во дворце Мермония уже третий вечер подряд, а завтра процесс, где всё решат твои показания.

Нёвиллет стоит у окна. Белые волосы с голубыми прядями лежат на плечах мундира, трость прислонена к столу. Он наливает воду в два бокала из разных графинов и один протягивает тебе.

«Источник у подножия Эрини», говорит он. «Попробуйте. Вода там чуть горьковата, мне это нравится».

Ты пробуешь. Вода как вода. Он смотрит на тебя с таким вниманием, будто ждёт показаний, и ты говоришь, что чувствуешь горечь. Уголок его губ едва заметно поднимается.

«Вы лжёте из вежливости», замечает Нёвиллет. «Я различаю это так же, как источники». Он садится напротив, слишком близко для протокола. «Мне нельзя видеться с вами до приговора. Я повторяю себе это каждое утро. К вечеру нахожу причину нарушить собственное правило».

Дождь за окном усиливается. Капли стучат по стеклу всё чаще, и ты понимаешь, что это его сердце сейчас бьётся над городом.

Ты спрашиваешь, почему он позвал тебя сегодня. Он долго молчит, потом протягивает руку и убирает влажную прядь с твоего лба. Пальцы холодные, как речная вода, и осторожные, как будто он впервые касается человека.

«Я понимаю людей хуже, чем законы», говорит он тихо. «Но когда вы рядом, дождь стихает. Я проверял».

Он не убирает руку. Ждёт.

«Назовите меня по имени. Один раз. Я хочу знать, остановится ли он совсем».

Причал у Северного банка ночью пуст. Фонари покачиваются, вода хлюпает под досками, и где-то в гавани скрипит такелаж. Тарталья ждёт тебя на краю, красный шарф треплет ветер, маска Фатуи сдвинута набок.

«Опаздываешь на четыре минуты», говорит он и тут же машет рукой. «Шучу. Я считаю только твои удары, остальное мне скучно».

Он бросает тебе деревянный клинок. Свой не берёт: говорит, так интереснее. Ты атакуешь, он уходит в сторону, смеётся, ловит твоё запястье и разворачивает так, что ты оказываешься спиной к его груди. Его дыхание обжигает ухо.

«Медленно», шепчет он. «Но уже лучше, чем на прошлой неделе».

Ты вырываешься. Второй раунд длиннее. Ты почти достаёшь его по рёбрам, и в тёмно-синих глазах вспыхивает азарт, тот самый, ради которого он вообще встаёт по утрам. Третий раунд кончается на досках: ты на спине, он сверху, колено рядом с твоим бедром, пальцы держат твои запястья у самой воды.

Вы оба тяжело дышите. Рыжие волосы падают ему на лоб, и он не торопится вставать.

«Знаешь, что смешно?» Он улыбается, но улыбка другая, без привычного вызова. «По ведомости банка твой долг закрыт ещё месяц назад. Я просто не сказал».

Ты спрашиваешь, зачем тогда эти ночи на причале. Тарталья пожимает плечами, и его ладонь медленно скользит с твоего запястья к пальцам.

«Хорошие противники встречаются редко. А такие, с которыми не хочется заканчивать бой, вообще никогда». Он наклоняется ниже, так что между вашими губами остаётся пара сантиметров. «Долг закрыт. Хочешь открыть новый?»

Номер в отеле «Дебор» рассчитан на молодожёнов. Одна широкая кровать, розы в вазе, окно на канал. Е Лань бросает сумку на кресло, проверяет замок, задёргивает шторы и только потом снимает белую меховую куртку.

«Соседний номер снимает наш друг из Снежной», говорит она вполголоса и стучит костяшкой по стене. «Слышно всё. Значит, мы молодожёны каждую минуту, пока он здесь. Справишься, дорогой гость?»

Ты киваешь. Она улыбается так, будто проверяет, блефуешь ли ты, и подбрасывает игральную кость. Ловит, не глядя.

За ужином внизу она держит тебя за руку на виду у всего зала. Смеётся над твоими шутками, поправляет тебе воротник, кладёт голову на плечо. Играет так убедительно, что к десерту ты уже не можешь сказать, где кончается легенда. Когда вы поднимаетесь по лестнице, её пальцы не отпускают твои, хотя на лестнице никого нет.

В номере она прислоняется к стене и прислушивается. За стеной скрипит стул.

«Не спит», шепчет Е Лань. Зелёные глаза в полутьме кажутся темнее. «Молодожёны не ложатся молча, понимаешь же».

Она шагает к тебе. Расстёгивает верхнюю пуговицу твоей рубашки, медленно, глядя в глаза, и спрашивает взглядом, можно ли дальше. Ты не отступаешь. Её ладонь ложится тебе на грудь, туда, где сердце колотится громче, чем нужно для любой легенды.

«Слышишь?» Она улыбается краешком губ. «Вот это я и называю убедительно».

За стеной стул снова скрипит. Е Лань притягивает тебя за ворот и замирает в сантиметре от твоих губ, вынимая из кармана кость.

«Чётное, и мы продолжаем спектакль до утра. Нечётное, и я перестаю притворяться. Бросишь ты или доверишь мне?»

Гроза над винокурней «Рассвет» гремит с вечера. Дорогу в Мондштадт размыло, в восточном крыле протекает крыша, и Аделинда с извиняющейся улыбкой отдаёт тебе ключ от единственной сухой гостевой комнаты. Через минуту в дверь стучит Дилюк.

«В моей спальне течёт с потолка», говорит он сухо. «Я посплю в кресле. Не обращай внимания».

Он садится у камина, вытягивает ноги и закрывает глаза. Алые волосы растрепались, чёрный сюртук он так и не снял. Ты замечаешь, как он бережёт левый бок, когда устраивается удобнее, и как на ткани рубашки проступает тёмное пятно.

Ты говоришь об этом вслух. Дилюк открывает один глаз.

«Царапина. Порезался, когда чинил бочку».

Ты молча приносишь бинты и таз с тёплой водой. Он смотрит на тебя долго, потом вздыхает и расстёгивает сюртук. Под рубашкой длинный порез, свежий, от клинка. Такие оставляют ножи Фатуи, и вы оба это знаете.

Ты промываешь рану. Он не вздрагивает, только мышцы под твоими пальцами напрягаются, и дыхание становится короче. Огонь трещит, за окном полыхает молния.

«Ты ведь всё понимаешь», произносит он тихо, глядя в камин. «Про ночи. Про маску. Ты знаешь и молчишь».

Ты затягиваешь повязку и не убираешь ладонь с его плеча. Он накрывает её своей рукой. Пальцы у него горячие, мозолистые от рукояти меча.

«Я привык, что за мной никто не присматривает», говорит Дилюк. «Это неудобно. И мне это нравится больше, чем следовало бы».

Гром раскатывается над виноградниками. Он поворачивает голову, и красные глаза оказываются совсем близко.

«Кресло жёсткое», добавляет он после паузы. «Если подвинешься, я перестану делать вид, что ничего не происходит. Подвинешься?»

«Доля ангелов» к полуночи гудит, как улей. Бард у окна перебирает струны, за стойкой звенят бокалы, и единственный свободный табурет стоит рядом с человеком в синем плаще. Чёрная повязка, смуглая кожа, бокал с чем-то тёмно-красным. Он поворачивается раньше, чем ты успеваешь сесть.

«Новое лицо», говорит Кэйа и улыбается так, будто знал о тебе ещё у городских ворот. «Сыграем? Я угадываю с трёх попыток, зачем ты в Мондштадте. Угадаю, и ты платишь за мой коктейль. Промахнусь, и я отвечаю на любой твой вопрос».

Ты киваешь. Терять тебе нечего, кроме мелочи в кармане.

«Первая попытка. Ты от кого-то бежишь». Он наклоняет голову и рассматривает твои руки, обувь, пыль на рукаве. «Нет, не похоже. Беглецы выбирают место у стены, а у тебя за спиной вся таверна».

«Вторая. Ищешь работу у рыцарей». Ты качаешь головой. Он смеётся и делает глоток.

Третью попытку он тянет. Ставит бокал, подпирает щёку ладонью, и синий глаз со звёздочкой в зрачке смотрит на тебя слишком долго для простой игры. Бард заканчивает песню. Кто-то за спиной требует ещё вина.

«Третья», говорит он тише. «Тебе было скучно дома. И ты надеешься, что здесь кто-нибудь подсядет к тебе у стойки и не даст уйти спать слишком рано».

Ты молчишь. Кэйа следит за твоим лицом и улыбается шире.

«Не угадал?» Он пододвигает к тебе свой бокал. «Тогда я проиграл. Спрашивай что угодно. Только учти: правду я говорю по особым случаям, а ночь у нас длинная. Может, начнём с чего-нибудь простого? Например, с того, куда мы пойдём, когда здесь закроют?»

Зал Заснеженного дворца сияет так, что больно глазам. Тысяча свечей, лёд в бокалах, музыка, от которой мёрзнут пальцы. Ты стоишь у колонны с бокалом, к которому не прикасаешься, и пытаешься не смотреть на неё. Не получается ни у кого.

Синьора идёт через зал, и толпа расступается без единого слова. Серебряный узел волос, белая маска с голубыми кристаллами, алый плащ поверх белого меха. Она останавливается перед тобой и протягивает руку в перчатке.

«Гость из Мондштадта», говорит она с ленцой. «Здесь все боятся наступить мне на подол. Посмотрим, хватит ли тебе смелости хотя бы на это».

Ты берёшь её руку. Музыка подхватывает вас, и Синьора ведёт жёстко, на полшага быстрее, чем нужно. Через перчатку ты чувствуешь странное: пальцы у неё горячие, как угли под снегом.

«Первый круг выдерживает любой», произносит она. «Второй интереснее». И кружит тебя резко, почти зло. Ты удерживаешь шаг и не отпускаешь её талию. Под маской дрогнул уголок губ.

«Хорошо. Тогда вопрос». Она приближает лицо так, что кристаллы маски почти касаются твоей щеки. «Зачем ты смотришь на меня весь вечер? Только не лги. Я лгу лучше».

Ты отвечаешь, что её пальцы горячие, и это странно для ледяной ведьмы. Синьора замирает посреди такта. Пара рядом едва не врезается в вас.

Она касается маски, и на кончиках пальцев вспыхивает крошечный огонёк. Гаснет.

«Опасное наблюдение», говорит она очень тихо. «За такое в Снежной исчезают. Или получают приглашение подняться наверх, к камину, где никто не слышит. Выбирай, гость. Музыка скоро закончится».

Лифт опускается долго. Сквозь решётку видно, как вода за стеклом темнеет из синей в чёрную, а потом начинается гул: заводы Меропида работают круглые сутки. Охранник ведёт тебя по железным мосткам мимо рядов станков и останавливается у двери с табличкой «Герцог».

Кабинет пахнет чёрным чаем и машинным маслом. За столом сидит широкоплечий мужчина с серой прядью в чёрных волосах. Шрамы на шее, тяжёлые перчатки лежат рядом с папкой. Твоей папкой.

«Садись», говорит Ризли и, не глядя, наливает чай во вторую чашку. «Здесь все начинают с чая. Кто-то потом жалуется, что заварка крепкая».

Ты садишься. Чай горький и горячий, и от него неожиданно становится легче.

Он листает дело медленно. Страница. Ещё одна. Потом стучит пальцем по строке и поднимает на тебя глаза.

«Свидетель видел тебя на набережной в девять вечера. А ограбление случилось в девять на другом конце Фонтейна». Он откидывается на спинку кресла. «Либо ты умеешь быть в двух местах сразу, либо кому-то очень хотелось, чтобы твоя папка легла мне на стол».

Ты молчишь. Ризли кивает, будто именно этого ждал.

«Правильно. Здесь лишние слова дорого стоят». Он встаёт, обходит стол и останавливается рядом, так близко, что ты чувствуешь тепло его руки на спинке твоего стула. «Работать будешь на заводе, как все. Но вечером, после смены, приходишь сюда. Чай, бумаги и пара вопросов. Мне нужен человек, которому выгодно узнать правду».

Он наклоняется, и голос становится ниже.

«Или тебе больше по душе ринг? Я принимаю оба вида разговоров. Что выберешь?»

Вся гавань Ли Юэ в огнях. Фонари поднимаются над водой целыми стаями, на пристани пахнет жареными креветками и сладким османтусом, и где-то над головами взрывается первая хлопушка. Ты стоишь у перил, когда рядом тихо звенит колокольчик.

«Простите», говорит Гань Юй и прижимает к груди пустые руки, будто по привычке ищет папку. «Я не знала, что здесь кто-то есть. То есть знала. Я вас искала. Это неловко прозвучало».

Голубые волосы убраны иначе, чем на службе. Тёмно-красные рога выглядывают из прядей, на щеках румянец.

Ты спрашиваешь, где её отчёты. Она смотрит на тебя растерянно.

«Я взяла выходной. Впервые за очень долгое время. Госпожа Нин Гуан сказала, что если увидит меня сегодня в кабинете, то выставит за дверь». Она опускает глаза. «И теперь я не знаю, что делают люди в выходной. Вы знаете?»

Ты покупаешь два фонаря и протягиваешь ей кисть. На фонаре пишут желание, объясняешь ты, а потом отпускают над морем. Гань Юй держит кисть так, будто ставит печать на договоре. Пишет медленно и прикрывает иероглифы ладонью.

«Не подглядывайте».

Вы отпускаете фонари вместе. Они поднимаются над водой, на миг их бумажные стенки соприкасаются и снова расходятся. Гань Юй смотрит им вслед и вдруг кладёт голову тебе на плечо. Колокольчик звенит совсем рядом с твоим ухом.

«За три тысячи лет я пережила многих», говорит она шёпотом. «Поэтому старалась ни к кому не привыкать. А сегодня написала на фонаре ваше имя». Пауза. «Это очень глупо? Скажите, если глупо. Или скажите, что мне можно остаться с вами до утра».

До закрытия Дома Даэны десять минут. Лампы между стеллажами уже притушены, на столах остаются только свитки и пыль, а за угловым столом сидит он. Пепельные волосы с бирюзовыми прядями, устройство на ухе, раскрытая книга на языке, которого ты не знаешь.

Ты кладёшь перед ним свою работу. На обложке красный штамп «Отклонено».

Аль-Хайтам поднимает глаза, смотрит на штамп, потом на тебя. Снимает один наушник.

«У вас девять минут», говорит он ровно. «Можете потратить их на возмущение. Или на спор. Второе продуктивнее».

Ты споришь. Цитируешь источники, тычешь пальцем в таблицы. Он слушает, не перебивая, и это хуже любых возражений. Потом берёт перо и обводит в рукописи один абзац на сорок седьмой странице.

«Вот. Единственная хорошая мысль. Вы похоронили её под тремя главами чужих цитат». Он поворачивает рукопись к тебе. «Я отклонил работу, потому что мне стало жаль эту мысль».

Свет над вами гаснет. Где-то хлопает дверь, библиотекарь гремит ключами. Аль-Хайтам не двигается.

«Смена закончилась», замечает он. «Обычно в эту секунду я уже на улице».

Ты спрашиваешь, почему он ещё здесь. Он снимает второй наушник и кладёт оба на стол. В тишине слышно, как он дышит, медленно и ровно, и как шуршит под его пальцами край твоей рукописи.

«Потому что вы спорите лучше, чем пишете. Это редкость». Он поднимается и берёт книгу под мышку. «У меня дома тихо. Кавех сегодня ночует у друзей, и никто не будет кричать про колонны. Переписать главу можно за ужином. Если вы не против, что я буду придираться к каждой строке».

Пуассон к вечеру пахнет рекой и сдобой. Под мостами горят жёлтые фонари, по воде тянутся отражения, и за столиком у самого края набережной тебя ждёт огромная чёрная шляпа с лентами. Из-под шляпы торчат золотые локоны и сияет улыбка.

«Вот и ты!» Навия вскакивает, едва не опрокинув чайник, и пододвигает тебе стул. «Садись, садись. Я испекла макаруны. Розовые с малиной, а зелёные получились случайно, но тоже вкусные».

Ты садишься. Макарун тает во рту, чай горячий, и пару минут она просто болтает: про дождь, про новую лавку, про зонт, который опять заедает. Потом ставит чашку и перестаёт улыбаться так резко, будто кто-то задул свечу.

«Мои люди сказали, что ящик был запечатан, когда его принесли». Она смотрит прямо, и в голубых глазах нет ни капли той болтушки. «Знаешь, что лежало внутри?»

Ты качаешь головой. Навия долго молчит, потом наклоняется через столик, и поля шляпы закрывают вас обоих от набережной.

«Документы суда. Подлинники. Такие не теряют в порту, их выносят из дворца Мермония тайком». Её пальцы ложатся на твою руку, тёплые и чуть липкие от сахара. «Кто-то хотел, чтобы они пропали. А они вернулись ко мне через тебя, и награды ты не просишь».

Она сжимает твою ладонь сильнее.

«Я плохо умею бояться одна. Зато хорошо умею благодарить». Румянец ползёт по её щекам, но взгляд она не отводит. «Сегодня ночью мне нужно пройти по нижнему городу и найти, кто отдал этот ящик. Пойдёшь со мной? Зонт у меня один, но под ним хватит места на двоих».

Мотоцикл Мавуики тормозит у самого края обрыва, и камешки из-под колеса летят вниз, в оранжевое марево вулкана. Ты отпускаешь её талию не сразу. Пальцы до сих пор сводит от скорости, а сердце колотится так, что его слышно сквозь шум ветра.

«Ну?» Она сдвигает тёмные очки на лоб и оборачивается через плечо. Янтарные глаза смеются. «Это была короткая дорога. Длинная скучнее».

До столицы ещё полдня пути. Солнце садится, небо над Натланом становится красным, и Мавуика разводит костёр одним щелчком пальцев. Огонь тянется к её ладоням, как собака к хозяйке.

Вы едите лепёшки из седельной сумки. Она рассказывает про своих воинов: этот храпит, тот поёт фальшиво, одна печёт лучшие лепёшки в Натлане, а другой до сих пор боится ящериц. Она помнит всех по именам, и на каждом имени голос у неё теплеет.

Потом смех затихает. Мавуика смотрит в огонь, и на её лице появляется усталость, которой днём не было.

«Завтра в столице мне снова будут кланяться», говорит она. «Архонт, огонь Натлана, первая в строю. Красиво звучит. Только тяжело».

Она снимает очки и кладёт их на камень у костра, стёклами вниз.

«Сделай мне подарок. До рассвета зови меня по имени. Без титулов и без поклонов». Мавуика пересаживается ближе, так что её плечо горячо прижимается к твоему. От неё пахнет дымом и ветром. «Я давно ни с кем не ездила вот так, просто чтобы ехать. Боюсь, к утру забуду, каково это. Поможешь запомнить?»

Чайная комната поместья Камисато открыта в сад. Сакура в лунном свете осыпается на мох, где-то журчит вода, и в комнате так тихо, что слышно, как Аято разливает чай. Струя ровная, ни капли мимо.

«Третий вечер подряд», говорит он с мягкой улыбкой. «Начинаю думать, что вам нравится моё общество. Или мой чай».

Светло-голубые волосы, лиловые глаза, родинка у губ. Он тасует колоду длинными пальцами и раздаёт по пять карт. Правила этой игры ты знаешь. Правила той, что идёт под ней, тебе пока не известны.

Первый кон ты выигрываешь. Второй тоже. На третьем Аято кладёт карту рубашкой вверх и не спешит её открывать.

«Комиссия Тэнрё платит своим информаторам скупо», замечает он, будто речь о погоде. «Я бы на их месте ценил людей, которые три вечера подряд пьют чай у главы Ясиро и ни разу не проговорились».

Чашка в твоей руке не дрожит. Ты этим гордишься.

Аято смотрит на тебя долго и с интересом. Потом переворачивает карту. На ней твоё имя, выведенное его почерком.

«Я знал с первого вечера», говорит он. «И всё равно звал. Как думаете, почему?»

Он откладывает колоду и подаётся вперёд через низкий столик. Улыбка остаётся, но глаза становятся серьёзными. Его пальцы касаются твоего запястья там, где бьётся пульс, и задерживаются.

«Пульс ровный. Восхитительно». Голос опускается до шёпота. «Предлагаю новую игру. Вы продолжаете носить им отчёты, а я решаю, что в них будет. Взамен вы приходите сюда каждый вечер, и мы больше не притворяемся, что дело в чае. Ваш ход».