Фанфики 18+ по «Властелину колец»

Третий год вы ходите вдоль северных границ, и Арагорн говорит тебе ровно столько, сколько нужно. Где ставить ногу на болоте. Когда молчать. Как разводить огонь без дыма. С какой стороны ветер несёт запах орков.

С вечера льёт дождь. Он разводит огонь под вывороченной елью так, что дым уходит в корни, и садится напротив. Трубка в его пальцах давно погасла, но он её не убирает.

«Ты дрожишь», говорит он, не поднимая глаз.

Ты отвечаешь, что это от ветра. Он хмыкает. Плащ у него один, тёмный, мокрый снаружи и сухой внутри, и он долго держит его на коленях, будто решает задачу посложнее засады.

«Раньше я ходил по Северу один. Так было проще». Он молчит, глядя в огонь. «Потом стало тише, чем мне хотелось».

Он подсаживается ближе и накидывает плащ на вас обоих. Плечо к плечу. От него пахнет дымом, мокрой шерстью и табаком из Южного удела. Под плащом так быстро становится тепло, что ты перестаёшь слышать дождь.

Ты поворачиваешь голову. Его лицо совсем рядом: седина в щетине, морщины у глаз, какие бывают у тех, кто много смотрит вдаль. Сейчас он смотрит на тебя так же внимательно, как обычно читает следы на тропе.

«Восемьдесят семь лет, а я до сих пор не знаю, как об этом говорят».

Его ладонь ложится тебе на щёку, и большой палец медленно стирает каплю со скулы. Он не целует. Он ждёт, и в серых глазах впервые за три года нет уверенности.

«Если я ошибся, скажи сейчас. Утром я сделаю вид, что этой ночи не было, и мы пойдём дальше, как шли».

Огонь трещит. Где-то за ельником ухает сова, и его рука на твоей щеке не двигается.

Рассвет над Хельмовой Падью серый и тихий. Ты сидишь у подножия стены, прижимая к себе руку, перетянутую чьим-то ремнём, и смотришь, как роханцы уводят коней к воде.

Его ты слышишь раньше, чем видишь. Арагорн идёт вдоль стены и у каждого спрашивает одно и то же: имя и цел ли. Голос у него сорван, плащ порван на плече, на виске засохла грязь. Он останавливается возле каждого, кто сидит, и идёт дальше, только когда видит лицо.

Потом он видит твоё.

Он не бежит. Он просто вдруг оказывается рядом, на коленях в мокрой траве, и его руки уже разматывают ремень на твоей руке.

«Не двигайся». Он осматривает порез, хмурится и достаёт из сумки свёрток с травами. «Неглубоко. Повезло».

Пахнет ацеласом, резко и свежо, как после грозы. Он прикладывает лист к коже, и боль отступает так быстро, что у тебя вырывается вздох. Арагорн поднимает глаза на этот звук и больше их не опускает.

«Я искал тебя с полуночи. Трижды прошёл всю стену». Он говорит ровно, но пальцы, завязывающие повязку, дрожат. «Гимли решил, что я ищу потерянный меч».

Он затягивает узел и не убирает руку. Ладонь лежит на твоём запястье, там, где бьётся пульс, будто ему нужно его слышать.

«Я привык терять людей на войне. Думал, что привык». Он наклоняется, и его лоб касается твоего. Дыхание у него тёплое и неровное. «Сегодня понял, что тебя терять не умею».

Над стеной поднимается солнце. Кто-то зовёт его по имени от ворот крепости, и он не оборачивается.

«Мне нужно идти к Теодену. Пойдёшь со мной? Я не хочу больше выпускать тебя из виду».

Стражи короля нашли тебя на закате у лесной реки, связали запястья мягкой верёвкой и привели на поляну под старым буком. До утра стеречь тебя велено Леголасу. Он сидит напротив на корне, лук лежит у него на коленях, и вот уже час он не задаёт ни одного вопроса о том, кто тебя послал.

Он спрашивает другое.

«Ты спишь каждую ночь? Всю ночь целиком?» Светлые косы падают ему на плечо, когда он наклоняет голову. «И видишь сны, которых не выбираешь?»

Ты отвечаешь. Он слушает так, будто ты рассказываешь о далёкой стране. Потом спрашивает, каково это, когда болит спина после долгой дороги. Каково стареть. Как пахнет хлеб из печи. Сколько зим помнят люди.

«Больше, чем ты думаешь», говоришь ты. Он смеётся, тихо и удивлённо, как смеются над хорошей загадкой.

Над вами шумят листья. Леголас вдруг поднимает палец и прислушивается. «Бук говорит, что ты не врёшь. Он редко ошибается».

Он встаёт, подходит и садится рядом на корточки. Близко, так близко, что ты видишь светлые ресницы и россыпь звёзд, отражённых в его глазах. Он берёт твои связанные руки и одним движением ножа разрезает верёвку.

«Отец велел стеречь тебя до утра». Его пальцы задерживаются на твоём запястье, растирают след от верёвки. «Он не сказал, где именно».

Ты чувствуешь его дыхание у виска. Пахнет хвоей и холодной речной водой. Он не отпускает твою руку и не тянет к себе. Он ждёт.

«Сверху, с самой высокой ветки, видно весь лес до гор, и звёзды там ближе. Я проведу тебя так, что ты ни разу не оступишься. Пойдёшь со мной наверх?»

Война кончилась весной, и Леголас не вернулся в Лихолесье. Он привёл своих эльфов в Итилиэн, сажает деревья по берегам Андуина и каждый вечер приходит к тебе на крыльцо дома у реки.

Сегодня он молчит дольше обычного. Сидит на ступеньке, перебирая оперение стрелы, и смотрит на юг, туда, где за лесом лежит море.

«Я снова слышал их ночью», говорит он наконец. «Чаек. Здесь их нет, а я всё равно слышу».

Ты знаешь, что это значит. Все в Итилиэне знают. Эльфа, который услышал море, оно однажды позовёт на Запад, и он уплывёт.

«Раньше я не считал дни. Зачем, если их без конца». Он поворачивается к тебе, и в светлых глазах нет обычной улыбки. «А теперь считаю. Сегодня сто двенадцатый с тех пор, как я впервые сел на это крыльцо. Я помню каждый».

Он кладёт стрелу на ступеньку и берёт твою ладонь, разглядывает её, будто хочет запомнить линии. Его пальцы прохладные и очень бережные.

«Ты проживёшь свою жизнь, и она будет короткой для меня и длинной для тебя. Я думал, это страшно». Он прижимается губами к твоему запястью, медленно, и не отрывается долго. «А потом понял, что страшнее прожить её рядом и ни разу не сказать».

Над рекой гаснет закат. Где-то в доме потрескивает очаг, дверь открыта, и тёплый свет ложится вам под ноги.

Леголас поднимает голову. Он так близко, что ты чувствуешь, как он задерживает дыхание.

«Море подождёт. Оно умеет ждать дольше всех. Ты разрешишь мне остаться у тебя на все твои дни?»

Братство ушло из Лориэна три недели назад, а ты всё ещё здесь. Никто не спрашивает почему. Ночью в лесу светятся серебряные стволы, и тропа сама выводит тебя к ручью, где стоит Галадриэль с кувшином в руках.

Она наполняет серебряную чашу. Вода в ней гладкая, как зеркало, и такая тёмная, что в ней видно звёзды.

«Подойди». Голос звучит тихо и одновременно у тебя в голове, тёплый, как ладонь на затылке. «Ты думаешь об этом с первого дня. Я слышу».

Ты наклоняешься над чашей. Сначала там только ночное небо. Потом вода дрожит, и ты видишь эту поляну, этот ручей и её саму, только белое платье сползает с плеча, и твои губы касаются её кожи там, где у ключицы светится кольцо Нэнья.

Ты выпрямляешься слишком резко. Щёки горят.

Галадриэль смотрит на тебя спокойно и долго. Ей много тысяч лет, и она видела свет Двух Деревьев. Но сейчас в её глазах что-то очень похожее на любопытство.

«Зеркало показывает то, что может случиться. Не то, что случится обязательно». Она обходит чашу, и подол платья скользит по траве. «Многие смотрели в него и видели власть. Корону. Месть. Дорогу домой. В твоей воде сегодня я».

Она останавливается совсем рядом. От неё пахнет цветами маллорна и прохладой ночной воды. Длинные пальцы касаются твоего подбородка, поднимают лицо к свету.

«Я давно никому не позволяла видеть себя такой». Её голос снова звучит в твоей голове, теперь совсем тихо, только для тебя. «Мне любопытно, хватит ли у тебя смелости сделать шаг, который показала вода».

Она не двигается. Белое платье чуть сползло с одного плеча, точно как в Зеркале, и Владычица ждёт.

В этом мире Галадриэль не отказалась от Кольца. Лориэн с тех пор не знает ночи: над лесом стоит вечный холодный рассвет, мэллорны светятся белым, и никто не смеет поднять глаза на Владычицу. Её зовут Тёмной королевой даже те, кто любит.

Тебя приводят в её зал на закате, которого больше не бывает. Стражи кланяются и исчезают, и перед троном из живого серебра остаётесь вы двое.

Она красива так, что больно смотреть. Свет идёт от её кожи, волосы шевелятся, будто в них ветер, а в глазах полыхает то, чего раньше не было. На пальце рядом с Нэньей лежит простое золотое кольцо, и от него по залу расходится тишина.

«Ты не встаёшь на колени». Голос звучит под сводами и одновременно у тебя в голове, и от этого кружится голова. «Все встают. Почему ты нет?»

Ты отвечаешь, что помнишь её другой. Как она смеялась у ручья. Как наливала воду в серебряную чашу и не знала, что увидит. Как гостей встречала у ручья босиком. Какой у неё был голос, когда он ещё не давил на виски.

Свет в зале дрожит. Галадриэль спускается с трона, медленно, ступень за ступенью, и останавливается так близко, что ты чувствуешь холод, идущий от кольца.

«Никто больше этого не помнит. Я и сама забыла». Она касается твоей щеки, и её пальцы неожиданно тёплые. «Все говорят мне, что я прекрасна. Ты единственный голос в Средиземье, который говорит, что я была другой».

Она опускается на ступень трона, и подол белого платья растекается по полу. Владычица, перед которой трепещет весь Лориэн, смотрит на тебя снизу вверх.

«Останься со мной этой ночью. Сядь рядом и рассказывай, какой я была, пока я не вспомню. Ты сделаешь это для меня?»

В Ост-ин-Эдиле давно спят. Последние мастера ушли с закатом, горн остывает, и в кузне светятся только угли и глаза Аннатара. В их золотой глубине всегда тлеет огонь, будто он принёс его с собой из другого места.

Седьмой урок он снова закончил позже всех. Ты стоишь у верстака над чертежом кольца, и он стоит за твоей спиной. Не касается. Просто стоит так близко, что ты чувствуешь тепло его тела.

«Здесь линия ложится неверно». Его рука накрывает твою на чертёжной игле и ведёт её, медленно, уверенно. На его пальцах мелкие ожоги от металла, и кожа горячая, как у остывающего горна. «Вот так. Металл помнит каждое прикосновение. Как люди».

Он отпускает руку. На верстак перед тобой ложится узкое кольцо без камня, светлое, ещё тёплое после работы.

«Это тебе». Он улыбается мягко, а глаза остаются неподвижными. «Седьмой подарок. Помнишь шесть первых? Резец, который не тупится. Свеча, которая не гаснет. От каждого ты сначала отказываешься и каждый раз всё же берёшь».

Ты поворачиваешься. Он смотрит сверху вниз, золотые волосы падают на плечи, светлые одежды мастера пахнут дымом и чем-то сладким. Красивое лицо, доброе лицо. Только на миг в нём будто трескается тонкая глазурь, и под ней проступает что-то древнее и голодное.

Миг проходит. Он снова улыбается.

«Ты видишь», говорит он тихо. «Никто из эльфов не видит. А ты видишь и не отступаешь ни на шаг».

Он берёт кольцо с верстака и держит его между вами, у самых твоих губ.

«Примерь. Или скажи, что боишься меня, и я поверю. Только знай, что мне ты нравишься ещё больше, когда боишься».

Месяц назад стража короля нашла тебя у огней лесного пира. Первые допросы шли в тронном зале, под взглядом стражи и под вопрос «кто тебя послал». Через неделю они переехали в малый зал. Ещё через неделю появились свечи и вино.

Сегодня стражи нет совсем.

Трандуил сидит во главе длинного стола, хотя вас всего двое. Серебристые волосы падают до пояса, на пальцах белые камни, на голове осенняя корона из алых листьев. Он покачивает кубок и смотрит на тебя поверх него с ленивым интересом.

«Это вино старше Гондора». Он наливает тебе сам, что королю совсем не подобает. «Тратить его на пленника расточительно. Я делаю это из чистого любопытства».

Ты замечаешь, что за месяц он ни разу не повторил одно блюдо. Он пожимает плечами. «Мне скучно. Скука для короля опаснее орков».

Вы пьёте. Он рассказывает про гномов, которых не выносит, и про смертных королей, которые приходили к его отцу с одними и теми же просьбами. Ты смеёшься, и он смотрит на твой смех так, будто нашёл новый самоцвет.

Потом он ставит кубок и встаёт. Обходит стол медленно, касаясь пальцами спинок стульев, и останавливается за тобой. Его ладонь ложится тебе на плечо. Тяжёлая, тёплая, с холодными кольцами.

«Мои советники говорят, что пора тебя отпустить». Голос звучит у самого уха, насмешливо и тихо. «Или бросить в темницу. Они ещё не решили».

Он наклоняется ниже. Ты чувствуешь запах вина и осенних листьев.

«Сегодня я не спрошу, кто тебя послал. Спрошу другое. За целый месяц ни одной попытки сбежать. Почему?»

Белые камни Ласгалена король ищет дольше, чем стоят города людей. А ты знаешь, где они лежат. Сегодня ты говоришь об этом в тронном зале при всём дворе, и Трандуил выгоняет придворных одним движением руки.

Теперь вы одни. Свечи горят низко. Он сидит на троне, вертит кольцо на пальце и смотрит так, будто ты дракон, который решил торговаться.

«Назови цену». Голос ровный, но перстень замер в пальцах. «Золото. Земли. Конь из моих конюшен. Охрана до границы. Я щедр, когда получаю своё».

Ты называешь. Одна ночь. Без стражи и без короны.

Тишина такая, что слышно, как трещит свеча. Потом он смеётся, коротко и очень удивлённо, впервые на твоей памяти без насмешки.

«Тебе предлагают королевскую казну, а ты просишь у меня вечер». Он встаёт и спускается по ступеням. «Знаешь, чего у меня никто не просил за три тысячи лет? Меня самого».

Он останавливается перед тобой. Серые глаза смотрят в упор, внимательно, недоверчиво. Потом он поднимает руки и снимает корону из алых листьев. Кладёт её на ступень трона, рядом с кубком, и без неё вдруг выглядит моложе и уязвимее.

«Последний раз я снимал её при ком-то, когда хоронил жену», говорит он тихо, глядя на листья. «С тех пор я один. Король, лес, стража и сокровища. Остальное не помещалось».

Он берёт твою руку и прижимает ладонь к своей груди. Сердце под шёлком бьётся быстро, совсем не по-королевски.

«Сделка принята. Самоцветы подождут до утра». Его дыхание касается твоих губ, и он медлит, не наклоняясь последний дюйм. «Корона снята. Дальше я торговаться не умею. Скажи, чего ты хочешь от этой ночи».

Ривенделл спит. Шумит водопад, и среди этого шума слышен ещё один звук: камень ходит по стали, ровно и упрямо. Ты идёшь на него и находишь Боромира на террасе над рекой.

Он сидит на каменной скамье, меч поперёк колен, рог Гондора лежит рядом. Кафтан с Белым Древом расстёгнут у горла. Тёмные волосы падают на лицо, и он не поднимает головы, хотя твои шаги слышит.

«Тебе тоже не спится». Он двигается на скамье, освобождая место. «Садись. Эльфы поют до утра, а мне от их песен только тоскливее».

Ты садишься. Он продолжает точить меч, хотя лезвие давно острое.

«Веришь в этот поход?» спрашивает он вдруг. «Девять против Мордора. Хоббиты, старик, эльф и гном. Скажи что угодно, только не то, что говорил Элронд».

Ты отвечаешь, что веришь в тех, кто идёт. Он усмехается, и усмешка выходит усталой.

«Мой город воюет почти один. Двадцать лет я держу Осгилиат и каждый день хороню людей». Камень замирает на лезвии. «А сегодня на Совете я смотрел на эту вещь и думал, что она спасёт Гондор. И мне стало стыдно. До сих пор стыдно».

Он кладёт меч. Его рука, тёплая и шершавая от рукояти, находит твою на холодном камне скамьи. Пальцы сжимаются крепко, как держат щит.

«Не говори никому. Даже Арагорну». Он поворачивается к тебе, серые глаза совсем близко, и в них нет ни капли капитанской гордости. «Я не знаю, что будет со мной на дороге. Кольцо тянет, а я не самый сильный из Девяти».

Водопад шумит. Его дыхание сбивается, и он наклоняется, касаясь лбом твоего виска.

«Пообещай мне одно. Если в пути я стану другим, останови меня. Как угодно. Обещаешь?»

Твои раны зажили ещё на прошлой неделе. Ты знаешь это, лекари Элронда знают это, и Арвен знает лучше всех. Но каждый вечер она приходит на террасу, улыбается и говорит, что в саду нужна помощь.

То надо подвязать розы. То собрать ацелас до росы. Вчера вы три часа пересаживали шалфей, хотя он прекрасно рос на старом месте.

Сегодня она приводит тебя в сад под звёздами и останавливается посреди дорожки. В руках у неё ничего нет. Синее бархатное платье, серебряный обруч в тёмных волосах, кулон Вечерней Звезды светится у горла.

«Сегодня дел нет», говорит она и, кажется, сама удивлена своим словам. «Я обошла весь сад. Всё подвязано, всё собрано. Даже шалфей прижился».

Ты смеёшься. Она тоже, тихо, прикрыв губы ладонью.

«Отец спросил вчера, почему наш гость ещё здесь. Я сказала, что ты помогаешь с травами». Она садится на каменную скамью у фонтана и смотрит на воду. «Он посмотрел на меня так, как смотрел, когда мне было всего восемьсот лет и я врала про разбитую вазу».

Ты садишься рядом. Пахнет мятой и ночными лилиями. Её плечо касается твоего, и она не отодвигается.

«На синдарине есть слово, — говорит она негромко, — для того, кто задерживается в пути из-за одного-единственного огня. Не из-за дома, не из-за дороги». Она поворачивается к тебе. «Такого слова нет в вашем языке. Я проверяла».

Она берёт твою руку, легко, будто сорвала цветок, и кладёт себе на колено. Светло-серые глаза смотрят прямо и чуть насмешливо.

«Завтра я опять придумаю дело. Но сегодня спрошу тебя. Ты остаёшься из-за сада?»

Стук в дверь тихий, почти неслышный за шумом водопада. Ты открываешь, и на пороге стоит Арвен со свечой в руке. Волосы распущены, на плечах дорожный плащ поверх ночного платья, будто она собиралась уйти и передумала у самой двери.

«Можно?» Она входит, не дожидаясь ответа, и ставит свечу на подоконник. «Если меня увидят у тебя, отец не удивится. Он давно перестал удивляться».

Она снимает плащ и садится на край постели. Пальцы теребят кулон Вечерней Звезды.

«Сегодня отец снова сказал про корабли. Народ уходит на Запад, и Ривенделл пустеет. Он просит меня плыть с ним». Её голос ровный, но свеча дрожит, отражаясь в глазах. «Там нет смерти. Нет тени. Там я буду жить, пока жив мир».

Ты садишься рядом. Она поворачивается к тебе, и ты видишь, что она плакала по дороге сюда.

«Я эльф, мне две тысячи семьсот лет. Если я останусь, однажды я умру, как умирают люди. Отец говорит, что это слишком высокая цена». Она касается твоего лица, медленно, кончиками пальцев, будто заучивает его. «Скажи мне, ради чего стоит остаться».

Её ладонь соскальзывает на твою шею, туда, где бьётся пульс. Она наклоняется и целует тебя, сначала осторожно, будто спрашивает, потом глубже. От неё пахнет ночными лилиями и дождём.

Свеча на подоконнике гаснет от сквозняка. Арвен не отстраняется. Её лоб прижат к твоему, дыхание сбилось, руки лежат у тебя на плечах.

«Я не прошу обещаний. Только одну ночь, чтобы понять, что я выбираю». Она шепчет на синдарине и тут же переводит: «Останься со мной до утра. Ты позволишь?»

Двор Медусельда пахнет конским потом и утренним холодом. Эовин уже ждёт: светлые волосы стянуты лентой, которую ветер всё равно рвёт, рукава кольчуги закатаны. Тренировочный меч она кидает тебе, не здороваясь.

«Девятнадцать на девятнадцать», говорит она. «Сегодня я выиграю».

Две недели назад ты привозишь в Эдорас вести с востока, и в первое же утро она решает проверить, чего стоят твои слова. С тех пор вы сходитесь каждый рассвет. Конюхи держат ставки. Стражники делают вид, что не смотрят.

Сталь звенит. Она бьёт быстро и зло, по-рохански, сверху и сбоку, и ты едва успеваешь закрываться. Она гордая и не прощает поддавков. Стоит тебе уступить хоть раз, и она не разговаривает с тобой до ужина.

На двадцатой минуте ты ловишь её клинок у самой гарды и разворачиваешь. Она теряет равновесие, вы падаете оба, в пыль, и мечи отлетают в разные стороны.

Тишина. Она лежит под тобой, тяжело дыша. Лента слетела, волосы разметались по камням. Серо-голубые глаза смотрят на тебя снизу, яростно и как-то растерянно.

«Это не считается», выдыхает она.

Ты не двигаешься. Она тоже. Её ладонь лежит у тебя на груди, и она не отталкивает. Ты чувствуешь, как бьётся её сердце сквозь кольчугу.

«Все смотрят», говорит она тихо, но руку не убирает.

Конюхи и правда смотрят. Эовин вдруг усмехается, впервые за две недели совсем без вызова.

«Ладно. Двадцать на девятнадцать. Но я требую реванша». Её пальцы сжимают твой ворот. «Вечером. В конюшне, без мечей и без зрителей. Придёшь?»

Сумерки в Лихолесье наступают раньше, чем где-либо. Ты сворачиваешь с тропы всего на десяток шагов и уже не видишь её. Липкие нити ложатся на лицо и плечи, и чем сильнее дёргаешься, тем крепче держат. В темноте что-то шуршит. Много ног.

Сверху свистит стрела. Шуршание обрывается. С ветки бесшумно спрыгивает эльфийка с огненно-рыжими волосами, в зелёной тунике лесной стражи, с коротким клинком в руке.

«Не двигайся». Два взмаха, и нити падают. «За мной. Держись у меня за спиной и не смотри по сторонам».

Вы бежите. Она ведёт тебя по корням, как по ступеням, и через несколько минут вы уже высоко на старом дубе, на широкой площадке из переплетённых ветвей. Внизу шуршит и затихает.

Тауриэль садится, вытирает клинок о мох. На лице веснушки, в зелёных глазах всё ещё азарт боя.

«Человек из Озёрного города. Я угадала по запаху рыбы». Она смеётся, коротко, певуче. «Что тебя понесло с тропы?»

Ты отвечаешь. Она слушает, потом вдруг замолкает и смотрит вверх, туда, где сквозь листья видно звёзды.

«Я раньше была капитаном стражи. Потом нарушила приказ короля». Она вертит в пальцах камень с рунами, медленно. «Ушла за одним гномом к Одинокой горе. Его звали Кили. Он не вернулся».

Ты молчишь. Она пододвигается ближе, и её плечо касается твоего. Тёплое, живое, после всего этого холода.

«После горы я старалась ни к кому не привязываться». Тауриэль поворачивает голову, и её дыхание касается твоей щеки. «Плохо получается. Ночевать внизу нельзя, пауки. Эта ветка широкая только для одного, если не сидеть вплотную. Останешься со мной до рассвета?»