Фанфики 18+ по «Дневникам вампира»

В четверг в «Мистик Гриле» пахнет картошкой фри и мокрыми куртками. Ты садишься на свой табурет у стойки, и через минуту на соседний опускается Деймон Сальваторе. Кожаная куртка, перстень с синим камнем, улыбка человека, который уже знает, чем кончится вечер.

«Счёт двенадцать на одиннадцать», говорит он вместо приветствия. «В мою пользу».

Бармен ставит два стакана и бутылку, не спрашивая. Он уже привык.

Ты напоминаешь, что прошлый четверг кончился ничьей, потому что Деймон ушёл посреди спора. Он поднимает бровь.

«У меня был срочный звонок. Семейные дела». Он наливает, и стакан скользит к тебе по стойке. «Сто семьдесят лет, а дела до сих пор находят меня в самый неподходящий момент».

Первый стакан, второй. На четвёртом ты замечаешь, что у него совсем не краснеют щёки и не путаются слова. На шестом понимаешь, что он ни разу не посмотрел на телевизор, на дверь и на девушку у бильярда, которая улыбается ему весь вечер. Он смотрит на тебя.

«Ты жульничаешь», говоришь ты.

«Я вампир». Он произносит это легко, будто признаётся в любви к джазу. Потом наклоняется ближе. От него пахнет бурбоном и холодной ночной трассой. «Это не жульничество. Это преимущество».

Ты спрашиваешь, зачем тогда спорить, если исход известен.

Деймон молчит дольше, чем обычно. Крутит стакан, и лёд звенит о стекло.

«Потому что по четвергам мне больше некуда идти», говорит он наконец. Голубые глаза поднимаются на тебя, и в них нет обычной насмешки. «И потому что проигравший платит. А я хочу проиграть сегодня».

Он отодвигает бутылку.

«Ставка поменялась. Проигравший везёт победителя домой на голубом «Камаро». Решай, кто из нас сегодня проиграл».

Парковка за баром пустая, фонарь мигает. Деймон стоит у мусорного бака и вытирает губы тыльной стороной ладони. На нём кожаная куртка, на асфальте разбитый стакан, а где-то в переулке убегает человек, которого он отпустил.

Ты видишь это с крыльца. Он видит, что ты видишь.

Через секунду он уже рядом, так быстро, что ветер шевелит тебе волосы. Берёт тебя за подбородок двумя пальцами и смотрит в глаза. Зрачки у него расширяются.

«Здесь ничего не было», говорит он мягко и раздельно. «Тебе просто стало скучно, и ты возвращаешься в бар».

Ты не куришь. И ты всё помнишь.

Ты так и говоришь. Деймон моргает. Пальцы на твоём подбородке замирают.

«Ещё раз». Зрачки снова расширяются. «Здесь ничего не было».

Ты перечисляешь: клыки, кровь на губе, человек в переулке, разбитый стакан. Деймон отпускает тебя и отступает на шаг. На его лице сменяются раздражение, недоверие и что-то похожее на восторг.

«Вербена», говорит он. «Ты пьёшь чай с вербеной. Кто тебя научил?»

Ты пожимаешь плечами. Бабушка из Мистик-Фоллс заваривала его каждое утро, и привычка осталась.

Деймон смеётся, громко и коротко, и запрокидывает голову. Потом снова подходит, теперь медленно. Останавливается так близко, что ты чувствуешь холод его кожи.

«За полтора века люди не спорили со мной. Они просто делали, что я сказал». Он проводит пальцем по твоей шее, там, где бьётся пульс, и не нажимает. «А теперь мне придётся тебя уговаривать. Как в старые времена. Цветы, бурбон, разговоры у камина».

Он улыбается краешком рта.

«Или ты сейчас расскажешь всем в баре, кто я. Что выбираешь?»

Голубой «Камаро» несётся по пустой трассе, и стрелка спидометра давно за сотней. Деймон ведёт одной рукой, в другой бутылка. Ты смотришь, как фары выхватывают из темноты стволы сосен.

Возле поворота на смотровую площадку он резко тормозит. Машина замирает на краю, внизу лежит Мистик-Фоллс: огни, часовая башня, тёмное пятно леса.

«Здесь в шестьдесят четвёртом году был лагерь конфедератов», говорит он и выходит. Ты идёшь следом. Он садится на капот, и металл тихо скрипит. «Я сбежал из армии. Отец назвал меня позором семьи. Через месяц меня обратили».

Он протягивает бутылку, и ты делаешь глоток. Бурбон обжигает горло.

«Все думают, что я родился таким. Наглым, злым, весёлым. — Он смеётся без звука. — Я был вежливым сыном плантатора. Я читал стихи».

Ты спрашиваешь, какие.

Деймон долго молчит. Потом читает строчку из Уитмена, тихо и неровно, будто вспоминает лицо, которого давно не видел. На половине замолкает.

«Дальше забыл». Он отворачивается к огням. «Сто семьдесят лет помню каждую обиду. А стихи забыл».

Небо на востоке начинает светлеть. Перстень с синим камнем блестит у него на пальце.

Ты садишься рядом на капот. Плечо к плечу. Он вздрагивает, но не отодвигается. Через минуту его голова опускается тебе на плечо, тяжело и устало.

«Я никому не рассказывал про стихи», говорит он почти беззвучно. «Никому за полтора века».

Он поворачивает лицо, и его губы оказываются у твоего виска. Дыхание холодное.

«Солнце встанет через двадцать минут. Перстень меня спасёт, но я ненавижу рассвет в одиночестве». Его пальцы находят твою ладонь на капоте. «Досидишь со мной? Или отвезти тебя домой, пока я не сказал ещё чего-нибудь лишнего?»

Мастерская Клауса занимает весь верхний этаж особняка. Пахнет льняным маслом и углём, на стенах холсты, многие повёрнуты лицом к стене. Ты сидишь в кресле у окна, а за окном шумит Французский квартал.

«Не двигайся, душа моя». Клаус не поднимает глаз от листа. «Ещё минуту».

Это седьмой сеанс. Портрет не продвинулся с третьего. Ты уже видишь его наброски: руки, плечо, линия шеи, снова шея. Лица на них нет.

Ты спрашиваешь, почему.

Клаус откладывает уголь. Пальцы у него чёрные до второй фаланги. Он подходит к креслу, медленно, как к животному, которое легко спугнуть, и садится на подлокотник.

«Потому что я рисую то, что вижу. А на лице у тебя каждый раз другое». Он протягивает руку и большим пальцем ведёт по твоей скуле, оставляя тонкую серую черту. «В первый раз был страх. Потом любопытство. Сегодня…»

Он замолкает и смотрит. В голубых глазах тысяча лет и ни капли скуки.

«Сегодня ты смотришь на меня так, будто знаешь, кто я, и всё равно здесь. Это сложно нарисовать».

Уголь на твоей коже теплеет от его пальца. Он ведёт черту ниже, по шее, к ключице, где расстёгнута рубашка.

«Я рисовал королей, — говорит он тише. — Рисовал всех, кого любил. Эти рисунки теперь заперты в комнате внизу, потому что люди на них умерли или предали меня». Его ладонь замирает у тебя на груди, там, где бьётся сердце. «Тебя я хочу закончить иначе».

Он наклоняется. Губы совсем близко, дыхание пахнет красным вином.

«Скажи, чтобы я вернулся к мольберту, и я вернусь. Скажи, чтобы остался, и портрет подождёт до утра. Что ты скажешь, душа моя?»

Хватило одной плохой ночи в баре на Бурбон-стрит, чтобы оказаться в долгу у не тех людей. К утру твой долг выкупает Клаус Майклсон. Теперь ты его должник, а он не говорит, сколько.

В квартале это заметили сразу. Бармены не берут с тебя денег. Ведьмы на площади Джексона отводят глаза. Вампир, который вчера шёл за тобой два квартала, сегодня переходит на другую сторону улицы.

Через неделю тебя приглашают в особняк Майклсонов.

Клаус ждёт во дворе у фонтана. Кожаные браслеты, цепочки на шее, расстёгнутый ворот. В руке бокал, и вино в нём слишком тёмное.

«Нравится быть под моей защитой?» спрашивает он.

Ты говоришь, что не просил защиты.

«Никто не просит. — Он улыбается, и на щеках появляются ямочки. — Мой отец тысячу лет гонялся за мной по всему свету. Я знаю, каково это, когда тебе некуда идти. Поэтому иногда покупаю чужие долги».

Он обходит тебя по кругу, медленно, разглядывая.

«Цену я назначу сегодня. Её нельзя заплатить деньгами».

Ты ждёшь. Сердце бьётся громко, и ты знаешь, что он слышит каждый удар.

Клаус останавливается за спиной. Его ладонь ложится тебе на плечо, тяжёлая и тёплая.

«Каждую пятницу ты ужинаешь со мной. Здесь, во дворе. Ты говоришь мне правду, а я тебе. — Голос у самого уха. — Люди вокруг меня давно разучились это делать. Боятся».

Он поворачивает тебя к себе лицом.

«Сто пятниц, и долг закрыт. Можешь отказаться прямо сейчас и уйти. Защита закончится у ворот». Он склоняет голову, и в голубых глазах вспыхивает жёлтое, волчье. «Или садись за стол. Первая правда с тебя. Ты боишься меня, душа моя?»

Охотничий домик в протоках за Новым Орлеаном стоит на сваях, и вода под ним чёрная. Клаус запретил тебе сюда приезжать. Ты приезжаешь всё равно, разжигаешь печь и ждёшь.

Луна садится к четырём утра. В тумане хрустят ветки, и на причал выходит Клаус. Он босой, в одних рваных джинсах, плечи в царапинах. Глаза ещё жёлтые.

Увидев тебя в дверях, он останавливается.

«Я сказал не приходить». Голос хриплый и низкий, волк в нём ещё не уснул. «Ты знаешь, что я могу сделать в такую ночь?»

Ты знаешь. Ты протягиваешь ему одеяло.

Он смотрит на одеяло долго, будто это ловушка. Потом подходит, медленно, и берёт. Пальцы касаются твоих, и он вздрагивает.

В домике тепло. Он садится у печи, и ты достаёшь бинты, хотя знаешь, что раны у гибрида затянутся сами. Он позволяет. Ты промываешь царапину на плече, и он не сводит с тебя глаз, в которых жёлтое понемногу гаснет до голубого.

«Тысячу лет меня встречали с кольями. С вербеной. С ведьмами, которые хотели меня запечатать». Он говорит тихо, будто сам себе. «Никто не встречал с одеялом».

Ты заклеиваешь последнюю царапину и задерживаешь ладонь на его плече. Кожа под ней горячая, как у больного.

Клаус накрывает твою руку своей.

«Мне надо бы разозлиться. Мой запрет для тебя пустой звук». Он смеётся, сам над собой, устало. «Но я так давно не возвращался туда, где горит свет».

Он тянет тебя за руку, и ты оказываешься рядом с ним у печи, под одним одеялом. Он кладёт голову тебе на плечо.

«До рассвета час. Останься, пока волк совсем не уснёт. Я обещаю быть смирным, душа моя. Ты мне веришь?»

В особняке Майклсонов третий час ночи, и в гостиной играет рояль. Элайджа сидит за ним в тёмном костюме-тройке, пиджак аккуратно повешен на спинку стула. Белый платок в нагрудном кармане жилета.

Он не прерывает мелодию, когда ты входишь. Только кивает на кресло у камина, где уже стоит бокал вина.

Ты садишься. Это четырнадцатая ночь подряд. Дело к Клаусу, с которого всё началось, давно решено. Каждую ночь Элайджа находит новую причину: подписать бумагу, уточнить деталь, вернуть забытый шарф. Шарф, кстати, никто не забывал.

Ноктюрн заканчивается. Элайджа держит последний аккорд, пока он не растворяется в тишине.

«Сегодня у меня нет причины», говорит он, не поворачиваясь. «Я перебрал все. Бумаги подписаны. Шарф у тебя. Брат спит». Он поправляет манжету, медленно. «И всё же я позвонил».

Ты спрашиваешь зачем.

Он поворачивается на табурете. Тёмные глаза смотрят спокойно, как всегда, но пальцы на колене не находят места.

«Тысячу лет я держу эту семью вместе. Всегда и навсегда. Я мирил родных, хоронил тех, кого любил, и выносил последствия решений, которые принимал не я. — Он встаёт. — За тысячу лет я ни разу не позвал кого-то просто потому, что хочу его видеть».

Он подходит к камину и останавливается в шаге от кресла. Его рука поднимается и замирает у твоей щеки, не касаясь.

«Это непривычно. Я не знаю правил. — Уголок его губ дрогнул. — Поэтому спрошу прямо, как джентльмен. Можно?»

Огонь трещит. Его ладонь всё ещё в сантиметре от твоего лица, и ты видишь, как он держит её неподвижно, сколько хватит выдержки.

Ты свидетель того, чего видеть не следовало, и теперь за тобой охотятся враги Майклсонов. Элайджа узнаёт об этом раньше тебя. Вечером он стоит у твоей двери в костюме-тройке и с одним чемоданом.

«Я дал брату слово, что ты доживёшь до конца месяца», говорит он вместо приветствия. «Своё слово я держу. Позволишь войти?»

Он живёт в твоей квартире неделю. Спит, кажется, никогда. По ночам стоит у окна и смотрит на улицу так неподвижно, что его можно принять за тень от занавески. Утром на кухне ждёт завтрак, сервированный, как в ресторане.

На восьмую ночь в окно бьёт ветка, ты просыпаешься от звона стекла. Элайджа уже между тобой и окном. Рукава закатаны, манжеты аккуратно сложены на тумбочке.

Во дворе тихо. Через минуту по пожарной лестнице слышны удаляющиеся шаги.

Элайджа поворачивается. На скуле тонкая царапина, она затягивается на глазах.

«Они больше не вернутся. — Он смотрит на тебя в смятой постели, и впервые за неделю на его лице растерянность. — Прости. Я разбудил тебя».

Ты говоришь, что это сделал не он.

Он садится на край кровати, аккуратно, не касаясь тебя. Поправляет манжету, которой на нём нет, и замечает это.

«Я защищал многих. Королей, братьев, сестру. Ни одного из них не хотел так сильно сберечь». Голос у него ровный, только чуть тише обычного. «Это опасно. Я перестаю слышать улицу, когда слышу, как ты дышишь».

Он протягивает руку и убирает прядь с твоего лба. Пальцы холодные и очень осторожные.

«До конца месяца осталось три недели. Скажи, мне спать в кресле у двери? Или ближе, чтобы слышать тебя лучше?»

Элайджа не играет. Он сидит у закрытого рояля в темноте, и ты понимаешь, что что-то не так, раньше чем видишь его лицо.

Пиджака нет. Галстук развязан. На крышке рояля стоит бокал, полный и нетронутый.

«Садись», говорит он тихо. «Пожалуйста».

Ты садишься рядом на длинную скамью. Он долго смотрит на свои руки.

«У каждого вампира есть место в памяти, куда он складывает то, что нельзя помнить. У меня это дверь. Красная. — Он почти улыбается. — Банально, я знаю. Тысяча лет, а воображение как у викторианского романиста».

Ты спрашиваешь, что за ней.

«Всё, что я сделал ради семьи. И то, что я сделал, когда не мог себя остановить». Он сжимает пальцы, и костяшки белеют. «Я закрываю её каждую ночь. А сегодня она открылась сама. Я видел огонь».

Его рука лежит на скамье между вами. Ты накрываешь её своей. Он вздрагивает, как от ожога, но не убирает.

«Ведьма, которая помогает мне, говорит, что за дверь надо войти. Посмотреть и вынести оттуда то, что там лежит. — Голос становится совсем тихим. — Я боюсь этого больше, чем кола из белого дуба».

Ты спрашиваешь, можешь ли помочь.

Элайджа поднимает глаза. Тёмные, усталые, очень человеческие.

«Мне сказали, что нужен якорь. Тот, о ком я буду думать, пока стою на пороге. Тот, к кому я захочу вернуться». Он переворачивает ладонь под твоей, и ваши пальцы переплетаются. «Я не прошу тебя входить со мной. Я прошу держать мою руку. Если я не вернусь сразу, позови меня по имени».

Он закрывает глаза и сжимает твою руку чуть сильнее.

«Ты будешь здесь, когда я открою глаза?»