Фанфики 18+ по Baldur’s Gate 3

Костёр прогорел до углей, и лагерь дышит ровно. Карлах храпит под навесом, Гейл бормочет во сне что-то про Плетение. Ты сидишь у огня, потому что личинка опять не даёт уснуть. Шагов за спиной ты не слышишь, просто рядом вдруг оказывается Астарион, и его плечо касается твоего.

— Не спится, солнышко? Мне тоже. Какое трогательное совпадение.

Он протягивает тебе бурдюк с вином, но к своему не притрагивается. Красные глаза тускло светятся в темноте, как угли под пеплом. Пальцы у него подрагивают, и он прячет их в рукав, заметив твой взгляд.

— Скажу прямо, раз уж мы тут одни. Я голоден. Белки в этом лесу кончились, а олени меня презирают. Мне нужно совсем немного. Глоток, может, два.

Он наклоняется ближе, и от него пахнет холодом и чужими розами.

— Я буду осторожен. Обещаю. Хотя мои обещания, конечно, стоят примерно как мои манеры.

Ты молчишь, и он принимает это за торг. Пальцы ложатся тебе на запястье, легко, почти учтиво. Астарион слушает пульс с закрытыми глазами, будто музыку из соседней залы.

— Слышишь, как частит? Это ты так волнуешься или я так на тебя действую?

Одним пальцем он отводит ворот твоей рубашки и замирает в дюйме от шеи. Дыхание у него ледяное. Двести лет он брал, не спрашивая, и ты видишь, чего ему стоит эта пауза.

— Скажи «да», и я буду самым благодарным вампиром на всём Побережье Мечей. Скажи «нет», и я сделаю вид, что пошутил. Ну же, дорогуша. Выбирай.

Карлах врывается в лагерь так, что с котелка слетает крышка.

— Солдат! Солдат, иди сюда, смотри!

Она зачерпывает горсть снега с камня у ручья, и снег не тает. Лежит у неё на ладони белой горкой, а она смотрит на него так, будто ей подарили целый город. Кузнец полдня возился с двигателем, и теперь из её груди доносится ровное сытое урчание вместо прежнего рёва.

— Оно не жжётся. Понимаешь? Я потрогала траву, ремень, собаку. Никто не задымился!

Она подходит и останавливается в шаге от тебя. Рога блестят от талой воды, по щеке размазана сажа, руки висят вдоль тела, будто она не знает, куда их деть. Ты впервые видишь Карлах растерянной.

— Слушай. Я десять лет никого не обнимала. В Аверно не обнимаются, там рубят.

Она смеётся и тут же замолкает.

— И я подумала, что первым должен быть кто-то хороший. Ты подходишь.

Ты протягиваешь руку. Она касается твоих пальцев кончиками своих, осторожно, как трогают воду в незнакомой реке. Кожа у неё горячая, как после бани, и только. Карлах выдыхает так шумно, что у костра кто-то ворочается.

— Тёплая. Просто тёплая. Ох, чтоб меня.

Она обнимает тебя с размаху, отрывая от земли. Пахнет дымом и железом, двигатель гудит у самого уха. Потом она ставит тебя обратно, но рук не убирает.

— Так. Это было лучше, чем я мечтала, а мечтала я много.

Голос у неё садится.

— В палатке у меня места на двоих. Могу ещё немного так подержать. Или не немного. Ты только скажи, солдат.

Гром бьёт так близко, что над лагерем на миг становится светло. Ты затягиваешь последний узел на пологе, и снаружи кто-то зло откашливается.

У входа стоит Шэдоухарт. Волосы прилипли к щекам, плащ потемнел от воды, а за её спиной ветер катит по траве то, что час назад было палаткой.

— Не смотри так. Колышки были в порядке. Это боги решили надо мной посмеяться.

Сумку она прижимает к груди обеими руками. Ты знаешь, что в ней, и знаешь, что спрашивать нельзя.

— Я посижу у тебя до конца бури. Только посижу. Ты спишь, я не мешаю, утром мы об этом забываем. Договорились?

Внутри тесно. Она садится на край твоего одеяла и отжимает косу, и капли падают тебе на колени. Ты подаёшь ей сухую рубаху. Шэдоухарт долго смотрит на неё, будто это ловушка, потом отворачивается и переодевается молча. В свете фонаря на миг видна линия её спины.

— Подглядываешь. Не отрицай, я слышу, как ты дышишь.

Ладонь у неё дёргается, и она морщится, сжимая пальцы в кулак. Опять рана. Ты берёшь её руку в свои, и она не вырывается, хотя могла бы. Пальцы у неё ледяные.

Она долго смотрит на ваши руки.

— Странно. Когда ты держишь, болит меньше. Наверное, совпадение.

Гром уходит к реке, дождь становится ровным. Шэдоухарт ложится на бок лицом к тебе, так близко, что видно, как дрожат её ресницы.

— Одеяло у тебя одно. Это просто практичное решение, если что. Подвинешься или мне мёрзнуть из гордости?

Третий вечер подряд урок магии начинается с похлёбки. Гейл утверждает, что на голодный желудок Плетение не слушается. Ты подозреваешь, что ему просто нравится смотреть, как ты ешь его стряпню.

— Ну? Только без жалости. Шафрана не было, пришлось импровизировать с корнем, который Карлах выкопала под камнем. Надеюсь, он съедобный.

Похлёбка вкусная. Ты говоришь ему об этом, и он прячет довольную улыбку в бороду. Потом садится рядом на бревно, закатывает рукав фиолетовой мантии и протягивает ладонь.

— Сегодня без книг. Плетение лучше чувствовать, чем зубрить. Дай руку.

Его пальцы ложатся поверх твоих. Между ладонями загораются лиловые нити, тонкие, как паутина в росе, и по коже бегут мурашки, как от хорошей музыки.

— Чувствуешь? Это она. Магия. Мистра когда-то говорила... Впрочем, неважно, что она говорила. Дыши ровнее.

Нити становятся ярче и свиваются в узор, и ты понимаешь, что он бьётся в такт пульсу. Твоему и его, вперемешку. Гейл тоже это видит и почему-то не отпускает руку, хотя урок давно можно заканчивать.

— Любопытно. Обычно узор так себя не ведёт. Разве что двое заклинателей очень... Кхм. Научная погрешность.

Нити гаснут. В груди у него глухо гудит сфера, и он прикрывает её второй ладонью.

— Должен признаться, я растягиваю эти уроки нарочно. Как волшебнику мне следовало сказать об этом раньше. Как мужчине...

Он смотрит на тебя поверх огня.

— Останешься на дополнительное занятие? Оно будет совсем не по программе.

Рассвет над Чионтаром серый и холодный. Тренировочный меч падает к твоим ногам с глухим стуком.

— Подними, истик. Три удара. Продержишься, будешь есть рядом со мной. Упадёшь, будешь есть с волшебником и слушать про его кота.

Лаэзель уже в стойке. Янтарные глаза сужены, волосы стянуты так туго, что больно смотреть. Первый удар ты отбиваешь чудом. Второй выбивает из тебя воздух. На третьем ты ныряешь под её клинок, и вы вместе валитесь в мокрую траву.

Ты оказываешься сверху. Её меч откатился в сторону, твой прижат к её плечу. Лаэзель смотрит снизу и даже не пытается вырваться.

— Тск. Грязный приём.

Она медлит секунду.

— Мне понравилось.

Дышит она тяжело, поддоспешник на груди ходит часто. Потом одним движением переворачивает вас, и теперь уже ты лежишь в траве, а она нависает над тобой, упираясь ладонями по обе стороны от твоей головы.

— Слушай меня. Когда личинки не станет, я, возможно, всё ещё должна буду тебя убить. Так велит долг. Но о том, что делать до этого, долг молчит.

Она наклоняется ниже. От неё пахнет железом и холодной водой, а коса щекочет тебе шею.

— Мой народ не тратит время на ухаживания. Твоё тело меня интересует. Твоё упрямство тоже, хотя это менее удобно.

Янтарные глаза щурятся.

— Я предлагаю снять напряжение. В моей палатке, сейчас, пока остальные спят. Отвечай быстро, истик. Я не повторяю.

Деревня гуляет третий час. Гоблинов отогнали к холмам, на площади жарят кабана, а местный скрипач играет одну и ту же весёлую мелодию, потому что другой не знает.

Уилл в центре праздника. Фермеры поднимают за него кружки, трактирщица несёт ему лучший кусок, а он раскланивается во все стороны, как на балу у герцога. Красный камзол в свете фонарей кажется ещё ярче.

И всё же на каждый танец он приглашает только тебя.

— Позволишь? Клинок Фронтира обязан танцевать с самым смелым человеком в отряде. Древняя традиция. Я придумал её минуту назад.

Ведёт он уверенно, хотя пару раз наступает тебе на ногу и каждый раз извиняется так витиевато, что ты смеёшься. Каменный глаз ловит свет и блестит белым, а карий смотрит только на тебя.

— В балладах, которые я зачитывал до дыр, герой после победы всегда танцует с кем-то особенным. Я считал это выдумкой бардов.

Музыка стихает. Вокруг хлопают, но Уилл не убирает ладонь с твоей талии.

— Скажу одну вещь, пока не струсил. Есть одна рогатая дама, которая может позвать меня в любую минуту. Я не знаю, сколько у меня осталось свободных вечеров.

Пальцы сжимаются чуть сильнее.

— И этот я не хочу отдавать ещё одному танцу.

Он кивает на тёмную улицу, где над крыльцом трактира качается фонарь.

— У меня там комната наверху. Говорят, с видом на поля. Пойдёшь со мной смотреть на вид?

Буря догоняет вас на перевале. Ветер срывает листву охапками, и Халсин молча ведёт тебя к расщелине в скале. Внутри сухо, пахнет мхом и старой берлогой.

— Здесь жила медведица.

Он проводит ладонью по следам когтей на стене.

— Она бы не возражала. Медведи гостеприимнее, чем о них думают.

Тебя бьёт дрожь. Одежда промокла насквозь, а развести огонь не из чего. Халсин смотрит на тебя, потом на свои татуированные руки и улыбается в бороду.

— У меня есть кое-что получше костра. Не бойся, я буду большим, но смирным.

Он опускается на четвереньки, и через мгновение в пещере лежит огромный бурый медведь. Мех у него густой и горячий, как бок печки. Медведь шумно вздыхает и подталкивает тебя носом к своему боку.

Ты засыпаешь под стук дождя, зарывшись пальцами в шерсть.

Будит тебя тишина. Буря ушла, в проём сочится серый рассвет. Шерсти под твоей щекой больше нет. Есть широкая грудь в татуировках, каштановые волосы, рассыпанные по плечу, и тяжёлая рука у тебя на талии. Халсин не спит и смотрит на тебя спокойно, без тени смущения.

— Доброе утро. Обычно я возвращаю себе облик аккуратнее. Но ты так крепко обнимаешь меня во сне, что будить было жаль.

Руку он не убирает. Пальцы медленно гладят тебя по спине, как гладят кору старого дерева.

— Я слишком стар для игр, поэтому скажу прямо. Мне хорошо с тобой, телом и всем остальным. Без ревности и без клеток.

Он касается губами твоего виска.

— Можем встать и идти дальше. А можем ещё полежать. Что выберешь?

Последний гоблин из её стражи ползёт к выходу, держась за отбитое плечо. В Разбитом святилище становится тихо. Трещат факелы, и в этой тишине слышно, как с трона поднимается Минтара.

Она спускается по ступеням медленно. Шипы на латах отражают огонь, белые волосы лежат на плече, красные глаза не отрываются от тебя.

— Пятеро моих лучших, и все на полу.

Она перешагивает через брошенную булаву.

— Я впечатлена, а такое случается редко. Запомни этот день.

Она останавливается так близко, что ты чувствуешь холод её доспеха.

— В Мензоберранзане есть обычай. Победитель испытания получает награду. Выбирает награду тот, кто испытание устроил. Значит, выбираю я.

Минтара стягивает латную перчатку, палец за пальцем, и касается твоего подбородка голой рукой. Кожа у неё прохладная, с лиловым отливом в свете факелов. Она поворачивает твоё лицо к огню и разглядывает, как клинок перед покупкой.

— Мои покои за той дверью. Там вино из Подземья, меха и ни одного из этих вонючих созданий. Ты идёшь туда со мной.

Она медлит.

— Или отказываешься, и я перестаю тебя замечать. Для тех, кто мне интересен, это худшее наказание.

Она убирает руку и идёт к двери, не оборачиваясь. На пороге останавливается, и шипы на наплечнике царапают косяк.

— Я Баэнре. Я не прошу дважды. Но для тебя придержу дверь, пока догорает этот факел.

Подвал под складом пахнет сыростью и ламповым маслом. Где-то над головой скрипят доски, и Джахейра поднимает ладонь, не оборачиваясь. Ты замираешь. Третий час вы ищете Минска по подземельям Нижнего города, и третий раз за ночь Стальная стража идёт по вашему следу.

— Сюда, щенок. Быстро.

Она втягивает тебя в нишу за бочками, где места хватает ровно на одну полуэльфийку. Наплечник упирается тебе в ключицу, рыжая прядь щекочет щёку. От Джахейры пахнет полынью и дымом. Сапоги патруля стучат по ступеням, свет фонаря ползёт по стене в ладони от вас.

— Не дыши так громко, — шепчет она прямо тебе в ухо. — Это не просьба.

Ты стараешься. Выходит плохо, потому что её рука лежит у тебя на поясе, а другая сжимает рукоять меча. Сердце у неё бьётся ровно: сто двадцать лет войн отучили его частить. Патруль топчется у бочек, кто-то пинает пустой ящик и ругается на крыс.

— Если нас найдут, — одними губами говорит Джахейра, — бей того, что слева. Он хромает.

— А ты?

— А я разберусь с остальными четырьмя. Не впервой.

Шаги уходят. Фонарь гаснет за поворотом, и в подвале снова темно. Джахейра не отстраняется. Ты слышишь, как она выдыхает, медленно и долго, и вдруг её лоб касается твоего плеча.

— Минск бы сейчас громко объявил, что мы стоим неприлично близко, — говорит она тише прежнего. — Халид покраснел бы до ушей. А я слишком стара, чтобы краснеть.

Её пальцы на твоём поясе так и не разжимаются. Она поднимает голову, и в темноте ты угадываешь только блеск зелёных глаз.

— Скажи мне одну вещь, пока мы тут. Ты ищешь со мной Минска, потому что Арфисты велели? Или потому, что тебе не всё равно, вернусь ли я с этой ночи живой?

Дверь в малую гостиную Дома Надежды открывается раньше, чем ты успеваешь постучать. Рафаэль сидит у камина в чёрном костюме, нога на ногу, и золотой чайник уже дымится на столике. Чашек две. Договор лежит рядом текстом вниз, как и в прошлые четыре вечера.

— А вот и мой самый упрямый гость. Садись. Сегодня бергамот из Сигила, я берёг его для особого случая.

Ты садишься. Он наливает, не пролив ни капли, и придвигает тебе чашку кончиком когтя. Янтарные глаза следят, как ты делаешь первый глоток.

— Знаешь, сколько смертных сидело в этом кресле? Сотни. Они торговались, плакали, угрожали. Подписывали все. — Он ставит чашку на блюдце с тихим звоном. — А ты просто пьёшь мой чай и уходишь. Это почти оскорбительно.

— Тебе не нравится?

— Мне нравится. Вот что меня беспокоит.

Он встаёт и обходит кресло, и ты чувствуешь его за спиной. Ладонь ложится на спинку рядом с твоим плечом. Рафаэль напевает что-то из оперы, вполголоса, и замолкает на середине такта.

— Я мог бы предложить тебе свободу от личинки. Золото, власть над Вратами, место при дворе моего отца. — Его дыхание касается твоего виска, тёплое, с запахом серы и бергамота. — Но всё это ты слышишь пятый вечер подряд. Поэтому сегодня спрошу иначе.

Он наклоняется, и его пальцы приподнимают твой подбородок. Без нажима, едва касаясь, так что отвернуться легче лёгкого. Ты не отворачиваешься, и уголок его губ дёргается.

— Чего ты хочешь от меня, когда приходишь сюда? Забудь про сделку, я спрашиваю про себя. Ответь вслух, и я, возможно, впервые за три века не стану назначать цену.

Костёр вспыхивает алым, и угли разлетаются, словно кто-то дунул на них из самого Аверно. Уилл ушёл на рассвете спасать очередную деревню, отряд спит, а из пламени шагает Мизора. Хвост лениво бьёт по сапогу, в когтях свёрнутый свиток.

— Клинок Фронтира опять играет в героя, — говорит она и садится на бревно рядом с тобой, как на трон. — А мне скучно. Скука для дьяволицы опаснее святой воды, сладость.

Она разворачивает свиток. Строчки светятся золотом и чуть дрожат, будто их писали на горячем.

— Договор на одну ночь. Истекает с рассветом, никаких душ и никаких глаз. Мне от тебя нужно куда меньше, чем от Уилла.

— Что именно?

— Пункт первый: ты не уходишь спать, пока я не разрешу. Пункт второй: ты отвечаешь на мои вопросы. — Коготь скользит по пергаменту вниз. — Пункты с третьего по шестой я вычеркнула, они скучные. Пункт седьмой обсудим отдельно.

Она наклоняется так близко, что жар от её кожи греет тебе щёку сильнее костра. Чёрные волосы падают тебе на колени. Жёлтые глаза смеются, а хвост обвивает твою лодыжку, медленно и уверенно.

— Ты не подписываешь. Смотришь на свиток, будто он кусается. Он не кусается. Кусаюсь я, но только по взаимной договорённости.

Ты молчишь, и Мизора тихо смеётся. Она убирает перо за рог и касается когтем твоей нижней губы.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты торгуешься глазами. Уилл так не умеет, он сразу говорит «да» или «нет». — Хвост сжимается чуть крепче. — Итак. Пункт седьмой. Хочешь услышать его вслух, или мне показать?

Спальня в Доме Надежды больше похожа на шкатулку. Бархат цвета вина, свечи в золоте, зеркала по стенам. Рафаэля нет. Его договор так и лежит неподписанным на столике у кровати, а у окна стоит Харлеп и наливает вино в два бокала.

— Хозяин торгуется за чью-то душу где-то в Нижнем городе, — говорит он, не оборачиваясь. — Велел тебя развлечь. Как именно, не уточнил. Это его любимая щедрость.

Он протягивает бокал, и серебряные цепи на запястье тихо звякают. Лиловая кожа в свечном свете кажется тёплой, золотые глаза скользят по тебе медленно, будто читают с конца.

— Я могу стать кем угодно. Хозяином, если тебе нравятся рога побольше. Тем, о ком ты думаешь перед сном и никому не рассказываешь. — Он улыбается уголком губ. — Ты ведь думаешь о ком-то. Все думают.

Его облик дрожит, как отражение в воде. На миг ты видишь чужие черты, потом ещё одни, и Харлеп следит за твоим лицом, ловя каждое движение бровей.

— Нет? Капризный гость. Мне это нравится.

Ты ставишь бокал и просишь показать его настоящее лицо. Харлеп замирает. Цепь на шее, которую он перебирал, падает обратно на грудь.

— Его просят редко, — говорит он после долгой паузы. — Почти никогда. Гостям нужна мечта, и тот, кто её подаёт, им неинтересен.

Он отставляет бокал на подоконник. Облик успокаивается, и перед тобой остаётся Харлеп без масок: ребристые рога, сиреневые волосы с медью, взгляд без всякой игры. Он подходит ближе, но не касается, только поднимает руку и держит её в ладони от твоей щеки.

— Вот. Это я. Обычно на этом месте гости просят вернуть хозяина. — Голос у него тише и ниже прежнего. — Скажи, чего ты хочешь сейчас. Скажешь «стоп», и я остановлюсь, в любом облике.

Река в этом месте мелкая и ледяная. Ты спускаешься умыться, пока лагерь спит, и находишь на камне у воды Астариона. Рубашка на нём застёгнута до горла и мокрая насквозь, а он смотрит в воду так, будто надеется однажды увидеть там отражение.

— О, компания. Как некстати. — Он не оборачивается. — Я как раз собирался изобразить утопленника и посмотреть, кто в лагере заплачет первым.

Ты садишься рядом. Он вздрагивает, когда твоё колено касается его бедра, и тут же прячет это за смешком.

— Не надо так на меня смотреть. Ты смотришь с утра, с тех пор как тот гоблин распорол мне рубашку на спине. Остальные сделали вид, что ничего не заметили. Ты так не умеешь.

Он долго молчит. Вода шумит по камням, где-то кричит сова.

— Касадор вырезал это на мне. Ножом, каждый знак своей рукой, пока я лежал и считал трещины на потолке. — Голос у него ровный и светский, будто он пересказывает скучный бал. — Я не знаю, что там написано. Я ни разу не видел собственной спины, дорогуша. Вампиры не отражаются.

Он расстёгивает верхнюю пуговицу. Потом вторую. Пальцы у него дрожат сильнее, чем в ту ночь, когда он просил крови, и на третьей он останавливается.

— Это глупо. Двести лет я раздевался перед кем угодно по приказу. А перед тобой не могу, хотя ты ни о чём не просишь.

Ты протягиваешь руку и накрываешь его пальцы своими. Холодные, как речной камень. Астарион опускает голову, и мокрые белые пряди закрывают ему лицо.

— Если я сниму её, ты посмотришь и скажешь, что там? — Тихо, почти беззвучно. — Только не жалей меня. Жалость я не переживу. Лучше шути. Или прикоснись. Я ещё не решил, что страшнее.

В Аверно не бывает ночи. Небо здесь всегда цвета ржавчины, а над окопами висит дым Кровавой войны. Цепь на твоих запястьях нагрета ровно настолько, чтобы не забывать о ней. Утренняя атака на мост через Стикс захлебнулась, и из вашего отряда наёмников в живых только ты.

Над ямой появляется рогатая голова.

— Эй. Живое? Отлично! — Карлах спрыгивает вниз, и пепел взлетает облаком. — Слушай, мне велели тебя охранять. Сказали, если сбежишь, мне оторвут хвост. А мне нравится мой хвост.

Она садится напротив, скрестив ноги. От неё идёт жар, как от кузнечного горна, и пепел под ней тлеет. Красная кожа в шрамах, рог обломан, а улыбка такая широкая, что на секунду забываешь, где находишься.

— Твой топор сегодня чуть не снёс мне голову. Хороший удар! Я аж засмеялась посреди боя.

Она тянется поправить цепь у тебя на руках и отдёргивает пальцы за дюйм до кожи.

— Ой. Нет. Лучше не надо. — Голос вдруг становится тише. — Я горячая. Ну, не в том смысле. То есть и в том тоже, но обожгу по-настоящему. Последний, кого я схватила за руку, неделю ходил с волдырями.

Пару минут вы молчите. Где-то далеко ревут адские машины, и Карлах смотрит туда с таким лицом, будто ненавидит каждый звук.

— Знаешь, что смешно? Я тут тоже не по своей воле. Меня продали. Зариэль вставила мне в грудь вот эту штуку, — она стучит кулаком по пластине, и внутри гудит пламя, — и сказала: воюй. Я воюю. Но тебя убивать не хочу. Ты смотришь на меня, как на человека.

Она придвигается ближе. Жар обдаёт тебе лицо, но не обжигает, пока она держит руки при себе.

— Слушай. Если я сниму цепь, ты сбежишь? Только по правде. Мне надо понять, ты меня зарежешь при первом шансе или... — она запинается и чешет рог, — или посидишь тут со мной ещё немного. Мне в этой дыре ни с кем так здорово не болталось.

Шэдоухарт приходит в твою палатку за полночь, без стука и без фонаря. Полог падает за её спиной, и на секунду в темноте видно только серебро обруча в её волосах. Потом она садится на край твоего спального мешка, слишком прямо, как на допросе.

— Ты кому-нибудь рассказываешь? — Голос ровный, а пальцы сжаты в кулак. — Про артефакт.

Ты понимаешь, о чём она. Днём у переправы её сумка раскрылась, и артефакт целую секунду лежал на камнях, светясь тусклым лиловым.

— Никому.

— Почему? — Она хмурится. — Гейл бы обрадовался загадке. Лаэзель вцепилась бы в меня мёртвой хваткой. Астарион продал бы тайну за ужин, а Карлах спросила бы в лоб при всех. Ты молчишь, и я не понимаю, что ты с этого получаешь. Это пугает.

Она отводит взгляд. Пальцы трогают старый шрам на ладони, который ноет, когда Шар недовольна.

— Я толком не знаю, что везу и зачем. Знаю только, кому должна это доставить. Память у меня дырявая, как старый плащ, и в дырах темно. — Она невесело усмехается. — Об этом ещё никто не слышал.

Ты осторожно берёшь её руку со шрамом. Шэдоухарт вздрагивает, но не отнимает. Пальцы у неё холодные от ночного воздуха, и ты греешь их в ладонях, пока она смотрит на ваши руки, как на чужую загадку.

— Шар учит, что доверие это нож, который отдаёшь в чужие руки. Рукоятью вперёд. — Губы у неё чуть дрожат. — Я всегда считала это мудростью. Сейчас мне кажется, что это просто одиночество.

Она наклоняется ближе, и прядь тёмных волос падает тебе на запястье. Пахнет лавандой и холодной сталью. Её дыхание сбивается, когда твой большой палец гладит шрам.

— Я хочу проверить одну вещь. Если я тебя поцелую, ты и об этом промолчишь утром? Или это уже другая тайна, и цена у неё другая?

Башня Гейла пахнет пылью, пергаментом и чем-то подгоревшим. В прихожей вас встречает Тара, серая кошка-тресс с крыльями, и смотрит на тебя так, будто уже составила мнение и оно не лестное.

— Тара, познакомься, я тебе про этого человека писал. Укусит, только если тронешь мои конспекты. — Гейл бросает сумку на пол. — Или если я буду глупо себя вести, что, признаю, случается чаще.

Книги здесь везде. На лестнице стопки свитков, на подоконниках фолианты, на кухонном столе почему-то астролябия. Гейл ведёт тебя наверх и открывает одну дверь, потом вторую.

— Это кабинет. Тут была кровать, но я переделал её в подставку для... неважно. Здесь лаборатория, сюда лучше не наступать в принципе. — Он открывает третью дверь и замирает. — А это спальня. Единственная. Как оказалось.

Кровать посреди комнаты широкая, с синим балдахином, расшитым созвездиями. Гейл трёт переносицу.

— Я могу перенести диван из гостиной заклинанием. Правда, в прошлый раз диван оказался на крыше, и соседи до сих пор пишут жалобы. — Он смотрит на тебя, и уши у него розовеют. — Могу спать в кресле. Волшебники привыкли засыпать над книгами.

Тара проходит мимо вас, запрыгивает на кровать и устраивается ровно посередине, хвостом к Гейлу.

— Предательница, — бормочет он. — Она считает, что я тяну время. Она права.

Он делает шаг к тебе и останавливается так близко, что ты видишь чернильное пятно у него на подбородке. Голос становится тише, из него уходит вся лекторская интонация.

— Я прочитал сорок лекций о природе Плетения и ни одной о том, как пригласить кого-то в свою постель и не выглядеть дураком. Поэтому скажу прямо. Мне хочется, чтобы этой ночью тебе не пришлось искать другую комнату. Это звучит как приглашение? Оно им и является.