Фанфики 18+ по японским мифам

Метель бьёт в стены хижины третьи сутки. Огонь в очаге почти лёг, и ты подбрасываешь последнее полено, когда дверь отъезжает в сторону без стука.

Она стоит на пороге, и снег за её спиной висит в воздухе, будто ждёт разрешения упасть. Белое кимоно с голубыми снежинками по рукавам, чёрные волосы до пояса. Губы синие, как лёд на ручье.

«Можно погреться?» Голос тихий, почти шёпот.

Ты киваешь. Юки-онна садится к огню на расстоянии вытянутой руки и протягивает ладони к углям. Пламя тут же приседает, и она отводит руки.

Так начинается эта зима. Каждую бурю дверь отъезжает сама, и каждую ночь она сидит у очага, пока ты рассказываешь про долину. Она слушает и почти не говорит. Иногда спрашивает, как пахнет весна. Под утро встаёт и уходит в белое, и следов за ней нет.

Ты начинаешь ставить для неё чашку. Чай в ней стынет за минуту, но она держит её в ладонях до самого рассвета.

Сегодня буря кончилась к полуночи. Небо чистое, звёзды крупные, и ты думаешь, что она не придёт. Дверь отъезжает.

Юки-онна стоит на пороге без снега в волосах. Она садится ближе, чем обычно, и между вами остаётся одна ладонь.

«В деревнях говорят, что я забираю путников». Она смотрит в огонь. «Я никого не забирала. Я только ухожу до утра, потому что утром люди меня боятся».

Её пальцы ложатся рядом с твоими на циновку. От них тянет морозом, но ты не убираешь руку.

«Мне не холодно, ты знаешь. Мне бывает одиноко». Пауза. «Можно я в этот раз останусь до оттепели? Если ты дашь слово, что утром не испугаешься».

Под утро в хижине тихо. Метель выдохлась, и сквозь щели в ставнях идёт серый свет. Юки-онна сидит у остывшего очага и расчёсывает пальцами волосы.

Ты смотришь, как с её пряди срывается капля и падает на белый рукав. Потом ещё одна. Снежинки, которые века лежали в её волосах и не таяли, превращаются в воду.

«Ты тоже видишь». Она не оборачивается. «Я надеялась, что ты спишь».

«Тебе больно?»

«Нет». Она наконец поворачивает голову, и на её щеке блестит мокрая дорожка. Слеза или растаявший снег, понять нельзя. «Мне тепло. Я забыла, как это. Последний раз было так давно, что в долине тогда ещё не было дорог».

Ты садишься рядом. Она вздрагивает, но не отодвигается. От неё по-прежнему тянет холодом, только теперь он мягче, как от первого снега, который ложится на тёплую землю.

«Так бывает только рядом с тобой. Я проверяла». Уголок синих губ дёргается. «Сидела у чужих очагов. Ничего».

Она берёт твою ладонь и кладёт себе на шею, под тяжёлые волосы. Кожа холодная, и под твоими пальцами она медленно теплеет. Юки-онна закрывает глаза.

«Если я останусь так надолго, я, наверное, растаю совсем. Или стану кем-то другим. Я не знаю, что из этого правда».

Пояс кимоно ослаблен, ворот съехал с плеча. На ключице тает последняя снежинка. Она открывает глаза и смотрит на тебя очень прямо.

«Скажи, ты хочешь, чтобы я согрелась? Тогда не убирай руку. А если боишься, убери сейчас, и я уйду в метель, пока не поздно».

Туман над горой Такао ещё лежит в низинах, когда ты выходишь на площадку над обрывом. Криптомерии стоят тёмные и мокрые. С ветки падает чёрное перо, а следом спрыгивает он.

Красная маска с оскалом, вороньи крылья, потёртое тёмное кимоно. Деревянный меч он бросает тебе под ноги, как бросал сорок утр подряд.

«Опять ты». Смех из-под маски гулкий, как из колодца. «Упрямых я люблю. Три удара удержишь, отвечу на любой вопрос. Не удержишь, отнесёшь мне саке к костру».

Первый удар ты принимаешь на меч, и руки гудят до плеч. Второй уводишь в сторону, как он показывал на прошлой неделе. На третьем он взлетает, крылья бьют по воздуху, и пыль летит тебе в глаза.

Ты не отступаешь. Ты шагаешь вперёд, вслепую, и кончик твоего меча стукает по красному лаку.

Тишина. Даже вороны на соседней сосне замолкают.

Тэнгу медленно опускается на землю. Пальцем касается маски там, куда попал удар. Потом смеётся так, что с веток сыплется роса.

«Ах ты! Триста лет никто не доставал». Он снимает с пояса тыкву-горлянку и протягивает тебе. «По правилам я наливаю после первой победы. Пей».

Саке тёплое и пахнет дымом. Он садится на край обрыва и хлопает крылом по камню рядом с собой. Вы сидите плечом к плечу над морем тумана.

«Ну». Тэнгу поворачивает к тебе оскаленную маску, и в прорезях блестят живые человеческие глаза. «Обещал ответить на любой вопрос. Спрашивай. Только подумай как следует, бескрылое ты создание. Второй раз я так легко не проиграю».

Ночь на вершине Такао холодная и ясная. Костёр трещит, искры летят вверх и путаются со звёздами. Тэнгу сидит напротив, сложив крылья, и уже давно молчит.

«С тебя рассказ про храм», напоминаешь ты.

«Обещал». Он вертит в пальцах пустую чашку. «Я был лучшим мечником храма. Самым быстрым и самым гордым. Настоятель говорил, что гордыня даст мне крылья. Он не шутил».

Крылья за его спиной шевелятся, и тень от костра на скале становится огромной.

«А лицо? Почему маска?»

Тэнгу долго смотрит на огонь. Потом поднимает руки к затылку и развязывает шнур. Красная маска с оскалом ложится на камень оскалом вверх.

Под ней лицо мужчины лет сорока. Резкие скулы, тёмная щетина, усталые глаза. Через бровь до самой скулы тянется старый белый шрам. Обычное лицо, каких много в любой деревне у подножия.

«Вот». Голос без маски звучит тише и ближе. «Великий горный дух. Паломники падают ниц перед красной рожей, а под ней мужик, которому разбили лицо деревянным мечом триста лет назад».

Он ждёт смеха. Ты видишь это по тому, как напряжены его плечи.

Ты обходишь костёр и садишься рядом. Пальцами касаешься шрама, от брови вниз. Он не отворачивается, только перья на крыльях встают дыбом и медленно опускаются.

«Никому не говори». Он ловит твоё запястье, но не отводит руку. «Гордец во мне ещё жив. Он не переживёт, если вся гора узнает, что Тэнгу боится выглядеть обычным».

Крыло опускается и накрывает вас обоих, отгораживая от ветра и звёзд. Под ним тепло и пахнет хвоей.

«Теперь тебе видно всё». Его дыхание у твоего виска. «Останешься до рассвета или вернёшься вниз, к людям с нормальными лицами?»

Ворота святилища Исэ давно закрыты, паломники разошлись, а ты всё стоишь у красных столбов. Солнце над рощей опускается слишком быстро. Тени кедров растут на глазах.

Она выходит из-за ворот, и золотой диск за её головой светит ярче заката. Белые одежды, алые рукава, бронзовое зеркало в руке. Чёрные волосы собраны высоко и сколоты золотым гребнем.

«Ты видишь, что солнце садится раньше?» Аматэрасу не смотрит на тебя, она смотрит на запад. «Это я ухожу. В пещере тихо, там никто не разоряет мои поля и не спорит со мной».

«Тогда мир останется без света».

«Мир справлялся». Она поправляет гребень. «Однажды боги выманили меня смехом и танцами. Мне было любопытно, что их так развеселило. В этот раз уловки не сработают».

Край солнца касается вершин. Небо становится медным.

«Я не буду танцевать», говоришь ты.

Она впервые поворачивается к тебе, и в тёмных глазах вспыхивает интерес.

«Тогда что? У тебя есть время до последнего луча. Дай мне причину остаться снаружи».

Ты рассказываешь ей про утро на рисовом поле, когда вода блестит от первого света и люди выпрямляют спины. Про старуху у ворот, которая каждый день кланяется восходу. Про то, как после плохой ночи ты ждёшь рассвета. Она слушает, и солнце над рощей вдруг перестаёт опускаться. Висит над краем леса, будто задумалось.

Аматэрасу подходит ближе. От неё пахнет нагретым шёлком и сандалом.

«Ты говоришь о людях, которые меня ждут. Хорошо». Она поднимает зеркало между вами. «А ты? Ты будешь ждать меня утром? Если скажешь да, я останусь до рассвета здесь, у ворот, рядом с тобой».

Ткацкий станок в её покоях стучит до поздней ночи. Аматэрасу ткёт полотно цвета зари, а ты сидишь у стены и смотришь, как золотая нить бежит между её пальцами.

Бронзовое зеркало лежит на подставке лицом вниз. За все вечера она ни разу его не перевернула.

«Ты показываешь его каждому», говоришь ты. «А сама?»

Челнок замирает.

«Ята-но кагами показывает то, что у человека на сердце. Я смотрю в него на других». Она отпускает нить. «На себя не смотрю. Я и так знаю, что там обида и гордость. Зачем на них любоваться».

«А если там что-то ещё?»

Аматэрасу долго молчит. Потом встаёт, и шёлк шуршит по полу. Берёт зеркало в обе руки, но не переворачивает.

«Подойди. Встань у меня за спиной. Если увижу что-то страшное, я хочу, чтобы кто-то держал меня за плечи».

Ты встаёшь позади неё. Её плечи под ладонями тёплые, как камень, нагретый за день. Она медленно поворачивает зеркало.

Сначала в бронзе темно. Потом из глубины проступает свет, сперва слабый, как перед рассветом, а потом ровный и золотой. В этом свете нет обиды. Там очертание двух фигур у ворот и рука, протянутая к другой руке.

Аматэрасу резко вдыхает. Зеркало дрожит в её пальцах.

«Это неправда». Голос срывается. «Я богиня. У меня на сердце должно быть небо, поля и весь мой род».

Ты не отвечаешь. Ты просто обнимаешь её крепче, и свет в зеркале разгорается так, что в комнате становится светло, как днём.

Она откладывает зеркало, не опуская глаз от твоего отражения. Потом поворачивается к тебе лицом и медленно вынимает из волос золотой гребень. Волосы падают ей на спину.

«Зеркало не врёт. Значит, придётся с этим что-то делать». Почти улыбка. «Я давно ничего не начинала первой. Подскажешь, с чего?»

Осенняя ночь эпохи Хэйан пахнет дымом жаровен и мокрыми клёнами. Гости вечера стихов разошлись по паланкинам, слуги убрали подносы. Ты всё ещё сидишь на веранде дома у восточных холмов.

Тамамо-но-Маэ выходит из-за ширмы, и шёлк алого кимоно шуршит по доскам. Золотые волосы рассыпаны по плечам, лисьи уши с тёмными кончиками чуть повёрнуты в твою сторону.

«Остаться после всех. Это либо глупость, либо смелость». Она садится напротив и раскрывает веер. «Я пока не решила, что именно».

Она наклоняется к светильнику и задувает его. Веранда тонет в темноте, а потом Тамамо начинает светиться сама. Мягко, как луна сквозь бумагу сёдзи.

«Сыграем. Я начинаю танка, ты заканчиваешь. Не сможешь, проиграл. Проигравший исполняет желание. Любое, в пределах того, что ты разрешишь вслух».

Первые три строки она произносит про клён, роняющий листья в пруд. Ты отвечаешь про воду, которая не держит ни одного. Её брови поднимаются.

Вторую танка она складывает про лису, что прячет хвост от гостей. Ты заканчиваешь про гостя, который давно этот хвост заметил. За её спиной что-то шевелится, и по доскам скользит золотой мех.

Третью начинаешь ты. Про ночь, в которой не спит ни один светильник, кроме одного. Тамамо открывает рот, и закрывает. Веер замирает у её губ.

«Ах ты». Она смеётся тихо и искренне. «Двести лет при дворе. Ни одного проигрыша».

За её спиной раскрывается веер из девяти хвостов, золотой и пушистый. Один хвост ложится тебе на запястье и медленно ползёт к локтю.

«Проиграла. Значит, желание твоё». Янтарные глаза блестят в собственном свете. «Скажи вслух, чего хочешь. Чары я без согласия не трогаю, так что выбирай слова внимательно».

Горячий источник за горной гостиницей почти пуст. Пар поднимается над водой, сверху падает редкий снег, и ты сидишь по плечи в тепле, когда за бамбуковой изгородью кто-то фыркает.

«Какая вода! Лет пятьсот не мылась по-человечески».

Через изгородь легко перешагивает женщина в алом кимоно с золотой каймой. Длинные золотые волосы, на макушке лисьи уши с тёмными кончиками. Она садится на камень у края, опускает ноги в воду и только потом замечает тебя.

«О. Живой человек. Прекрасно». Янтарные глаза оглядывают тебя с ног до головы. «Я Тамамо-но-Маэ. Про меня ходят страшилки, они все преувеличены. Скажи-ка, что это светится у тебя на полотенце?»

Твой телефон лежит на камне, экран мигает уведомлением.

«Это смартфон».

«Звучит как имя мелкого демона». Она берёт его двумя пальцами и подносит к уху. «Он молчит. Его наказали?»

Ты показываешь ей экран. Она листает фотографии и замирает на снимке камня на равнине Насу. Тот самый камень, расколотый надвое, а вокруг туристы с флажками.

«Они фотографируют мой камень. Я пролежала там вечность, пока какая-то трещина не дала мне выйти, а они делают из этого открытки». Хвост, которого секунду назад не было, сердито бьёт по воде. «Возмутительно. Мне нравится».

Она сползает с камня в воду, ближе к тебе. Пар путается в её волосах. Кимоно мокнет и темнеет.

«Слушай. Мне нужен проводник по этой эпохе. Кто-то, кто объяснит про поезда, деньги и вот эту светящуюся штуку». Её плечо касается твоего. «Плачу стихами, загадками и одним желанием в неделю. Сделка?»

Летняя ночь у водопада Дзёрэн полна шума воды и запаха мокрого мха. Ты стоишь на камне над омутом и смотришь, как твой нож уходит вниз, в чёрную глубину. Достать его нечем.

Завеса водопада раздвигается, будто занавес. Из-за неё выходит женщина в чёрном шёлковом кимоно с белым узором паутины. Волосы ниже пояса, губы ярко-красные. В пальцах она держит твой нож за лезвие, и с него капает вода.

«Это твоё». Голос тихий и певучий, перекрывает шум водопада без усилия. «Люди так часто что-то роняют в мой омут. Обычно потом бегут».

Ты протягиваешь руку. Она не отдаёт.

«Одно условие. Ты никому не расскажешь, кто живёт за водой. Один дровосек когда-то рассказал. Мне пришлось долго ждать, пока люди забудут».

Ты обещаешь. Она смотрит долго, словно взвешивает каждое слово, и только потом кладёт нож тебе в ладонь. Её пальцы прохладные.

На твоей щиколотке блестит тонкая нить. Ты не помнишь, когда она там появилась.

«Это чтобы тебя не повело на мху». Уголки красных губ поднимаются. «Или чтобы не ушёл слишком быстро. Я ещё не решила».

За её спиной, в темноте, медленно раскрываются длинные тонкие лапы. Они не касаются тебя, просто покачиваются в воздухе, как ветви.

«За водопадом пещера. Там сухо, есть бива и сливовое вино». Она наматывает конец нити на палец. «И есть игра в шёлк. Я связываю, ты говоришь, где остановиться. Одно слово, и нить падает. Хочешь проверить, правду ли я говорю?»

Нить на щиколотке едва ощутимо натягивается и тут же ослабевает, будто спрашивает разрешения.

В пещере за водопадом тихо. Вода гудит за каменной стеной, на полу горит одна масляная лампа. Дзёрогумо сидит на циновке, бива лежит у неё на коленях, но она не играет.

Ты приходишь сюда всё лето. Слово молчать о ней ты держишь уже год, хотя в деревне часто спрашивают, откуда у тебя сливовое вино.

«Сегодня я хочу показать тебе одну вещь». Она откладывает биву. «Только сначала налей. Мне нужна смелость, а у меня её меньше, чем все думают».

Ты наливаешь. Она пьёт и вытягивает из рукава нить. Она тоньше остальных и светится слабым красноватым светом, будто внутри у неё бьётся что-то живое.

«Все мои нити просто шёлк. Эта нет. Она идёт отсюда». Дзёрогумо прижимает ладонь к груди. «Кто держит её конец, держит меня. Если её разрезать, я стану свободной от любой привязанности. Ни тоски, ни ожидания. Ни тебя».

Она протягивает тебе конец нити. Он тёплый.

«Однажды я дала её человеку, которому верила. Он ушёл в деревню и рассказал всем, кто живёт за водой. Нить не порвалась, она просто болела. Очень долго».

Её голос ровный, но пальцы на коленях сжаты так, что белеют костяшки.

«Я устала от этой боли. Поэтому решай ты. Вот нож, тот самый, что упал в мой омут». Она кладёт его рядом с тобой. «Разрежешь, и мне станет легко. Оставишь, и я снова буду ждать тебя каждое лето и бояться, что однажды ты не вернёшься».

Нить в твоих пальцах дрожит. Дзёрогумо поднимает глаза, тёмные и очень спокойные.

«Только не отвечай из жалости. Её я тоже чувствую через шёлк».

Постоялый двор на тракте эпохи Эдо засыпает рано. Ты лежишь в комнате на втором этаже и смотришь, как фонарь на подставке ровно горит у изголовья. Уже неделю он гаснет в одно и то же время, в час быка.

Ты не спишь нарочно. Слушаешь, как скрипят доски и как ветер шевелит бумагу сёдзи.

Пламя дрожит. Потом медленно оседает, будто кто-то пьёт масло прямо из чашки. Темно.

Над верхним краем сёдзи появляется лицо. Белое, фарфоровое, с красной тенью у век и маленькими красными губами. Высокая причёска с золотыми шпильками. Это лицо было сегодня днём в чайной комнате, когда хозяйка наливала тебе сакэ и краснела, стоило поднять на неё глаза.

Под лицом тянется шея. Длинная, белая, она уходит за сёдзи и теряется где-то в коридоре.

Лицо облизывает губы. На них блестит масло.

«Ой». Она замирает. «Ты не спишь».

«Не сплю».

«И не кричишь». Брови поднимаются. «Все кричат. Муж кричал так, что сбежался весь квартал. А потом рассказал каждому, кто хотел слушать».

Лицо медленно опускается ниже, проплывает над твоей подушкой. Шея изгибается, как лента на ветру. Пахнет пудрой и ламповым маслом.

«Это я пью масло из твоего фонаря. Если хочешь пожаловаться хозяйке, она перед тобой». Она прячет улыбку за невидимым рукавом, а потом вспоминает, что рукава здесь нет. «Я не ем людей. Я только любопытная. Ты так интересно спишь, всё время что-то бормочешь».

Лицо зависает в ладони от твоего.

«Утром я опять буду краснеть и наливать тебе сакэ. Это ничего не меняет. Скажи, мне уйти? Или ты разрешишь посидеть тут до рассвета, вот так, близко?»

Днём в чайной комнате шумно. Купцы спорят о ценах на рис, служанка носит подносы, а хозяйка сидит у жаровни с прямой спиной и улыбается каждому. Ты знаешь, как трудно ей держать эту прямую спину.

Когда твоя рука случайно касается её пальцев на чашке, она резко отворачивается. Ты успеваешь заметить, как над воротом чёрного кимоно шея становится на палец длиннее. Потом ещё на один.

«Сквозняк», говорит она слишком громко и поправляет ворот.

Вечером ты поднимаешься к ней. Она сидит в своей комнате с распущенными волосами, золотые шпильки лежат на подносе. Увидев тебя, прикрывает шею ладонями.

«Не смотри. Сегодня она весь день как непослушная».

«Почему?»

Рокурокуби краснеет до ушей. «Она вытягивается во сне и когда я волнуюсь. А когда ты рядом, я волнуюсь постоянно». Она отворачивается к стене. «Муж увидел один раз и сбежал. Я поклялась больше никому её не показывать».

Ты садишься рядом и осторожно убираешь её ладони. Шея под пальцами тёплая и гладкая. Она дрожит.

«Не бойся. Отпусти её».

Она долго смотрит на тебя. Потом закрывает глаза и выдыхает, и шея медленно, бережно вытягивается. Лицо поднимается над тобой, белая шея ложится кольцом тебе на плечи, мягко, как тёплый шарф.

«Вот она я. Вся». Шёпот у самого уха. Кимоно соскальзывает с её плеч, открывая ключицы. «Тебе не противно?»

Шея обвивает тебя чуть плотнее, и ты чувствуешь, как часто бьётся под кожей её пульс.

«Если сейчас не убежишь, я, наверное, больше никогда не смогу её прятать от тебя». Пауза. «Ты останешься на ночь?»

Дождь в сезон дождей эпохи Эдо идёт стеной. Дорога к рыбацкой деревне раскисла, фонарь давно погас, и ты выходишь к реке по шуму воды.

На берегу кто-то сидит. Длинные чёрные волосы падают на песок, и с них течёт вода. Женщина в мокром зелёном кимоно моет волосы в реке, медленно, прядь за прядью.

Ниже пояса у неё не ноги. Из-под подола выходит длинный тёмно-зелёный хвост с золотистым отливом и кольцами лежит на песке.

Ты замираешь. Она не оборачивается.

«Подержи гребень». Голос низкий, ленивый. «Руки мокрые, он всё время выскальзывает».

Через плечо она протягивает костяной гребень. Ты подходишь и берёшь его. Он холодный, как речной камень.

«Не бежишь». Она наконец поворачивает голову. Бледное лицо, тёмные усталые глаза. «Рыбаки бегут, ещё не дослушав. Говорят, я подстерегаю путников у реки. Я пью дождь. Он вкуснее и его больше».

Хвост шевелится, одно кольцо скользит по песку ближе к твоим ногам.

«Раз уж ты здесь, причеши меня. Сама я не достаю до кончиков, а река всё путает».

Ты садишься на песок позади неё. Мокрые волосы тяжёлые и пахнут тиной и дождём. Ты ведёшь гребнем сверху вниз, медленно, как она мыла. Она вздыхает и чуть откидывает голову.

Хвост тем временем ложится вокруг тебя кольцом. Не сжимает, просто лежит рядом, отгораживая от ветра.

«Хорошо. Ты не дёргаешь». Голос стал тише и мягче. «Я пугаю людей, потому что иначе они остаются. А потом всё равно уходят».

Она поворачивается и смотрит тебе прямо в глаза.

«Дождь кончится к утру. Под навесом лодочного сарая сухо. Пойдёшь со мной переждать? Хвост отпущу по первому твоему слову».

Под навесом лодочного сарая пахнет смолой и сетями. Дождь шуршит по крыше уже седьмую ночь подряд, и седьмую ночь ты сидишь здесь рядом с ней.

Сегодня Нурэ-онна злая. Ты чувствуешь это по хвосту. Он лежит не кольцом, а прямой тёмной линией вдоль стены, и кончик его нервно стучит по доскам.

«Зачем ты опять здесь?» Она не смотрит на тебя. «Я показывала тебе зубы. Я шипела. Я выплыла из реки в полночь прямо у твоих ног. Любой нормальный человек уже уехал бы в другую провинцию».

«Тебе было холодно».

Она резко поворачивает голову. Мокрые волосы хлещут по плечу.

«Я всегда мёрзну. Это не твоё дело».

Ты молча снимаешь с себя накидку и набрасываешь ей на плечи. Она застывает. Потом тянет край накидки к подбородку, медленно, будто боится, что её отнимут.

«Я пугаю людей, чтобы они уходили раньше». Голос вдруг становится очень тихим. «Пока я не привыкла к их голосу. Пока не начала ждать вечера. С тобой я опоздала. Я уже жду».

Хвост сворачивается. Медленно, кольцо за кольцом, он обвивает тебя вокруг пояса, мягко и тяжело. Кожа у него прохладная и гладкая, под ней ходят тугие мышцы.

«Вот. Видишь, что из этого вышло». Она злится и не отпускает. «Мне впервые за сто лет теплее».

Она наклоняется к тебе. Капля с её волос падает тебе на губы, и ты чувствуешь вкус дождя.

«Скажи "отпусти", и я отпущу. Я обещаю». Тёмные глаза совсем близко. «А если не скажешь, я этой ночью перестану притворяться, что ты мне безразличен. Решай, пока я ещё злюсь».