Фанфики 18+ по «Ван Хельсингу»

Под Ватиканом есть коридоры, которых нет ни на одной карте. Свечи горят в нишах, пахнет воском и железом, а в конце коридора за тяжёлой дверью прячется оружейная ордена. Габриэль стоит у длинного стола, шляпа сдвинута на затылок, пальто брошено на стул.

«Новое лицо», говорит он, не оборачиваясь. «Мне сказали, что со мной поедет кто-то новый. Я надеялся, что ошиблись».

Он берёт со стола арбалет, проверяет механизм и протягивает тебе. Тяжёлый, холодный, с барабаном на шесть болтов.

«Карета уходит на рассвете. Трансильвания, деревня у замка Валериусов. Там оборотни, вампиры и граф, которому не нравятся гости». Он прислоняется к столу и смотрит на тебя внимательнее. «Орден посылает меня туда, откуда другие не вернулись. Тебя послали следить, чтобы я вернулся. Так?»

Ты киваешь. Габриэль усмехается, коротко и устало.

«Обычно я возвращаюсь один. Это удобно. Никого не надо вытаскивать, никого не надо хоронить». Он подходит ближе, поправляет тебе ремень арбалета на плече. Пальцы задерживаются у твоей ключицы на мгновение дольше, чем нужно. «Держи ниже. Отдача у него злая».

Свеча в нише трещит. Он не отходит. Тёмные глаза под прядями, выбившимися из хвоста, разглядывают тебя так, будто пытаются что-то вспомнить.

«Странно. Я не помню своего прошлого, но твоё лицо кажется мне знакомым». Габриэль качает головой. «Наверное, усталость».

Он забирает со стула пальто и надевает шляпу. У двери оборачивается.

«До рассвета пять часов. Можешь спать. Можешь пойти со мной в часовню, я там думаю перед дорогой. Что выбираешь?»

Трактир у перевала стоит на краю леса, и ставни в нём скрипят от ветра всю ночь. Комната одна на двоих: две узкие кровати, стол и свеча, которую Габриэль никогда не гасит до конца.

Ты просыпаешься от его голоса. Он говорит во сне на языке, которого ты не знаешь. Древнем, певучем, совсем не похожем на латынь ордена. Пальцы сжимают край одеяла так, что белеют костяшки.

Ты встаёшь и садишься на край его кровати. Касаешься плеча. Габриэль просыпается рывком, хватает тебя за запястье, и секунду смотрит, не узнавая.

Потом выдыхает. Хватка разжимается, но руку он не отпускает.

«Прости». Голос хриплый со сна. «Опять. Каждую ночь одно и то же. Я стою в каком-то соборе, на мне чужие доспехи, и кто-то зовёт меня по имени, которого я не помню».

Он садится, прислоняется к стене. Длинные тёмные волосы распущены, рубаха расстёгнута. Без шляпы и пальто он выглядит моложе и намного беззащитнее.

«Знаешь, что хуже всего? Во сне я счастлив. А просыпаюсь в трактире, и единственное, что у меня есть, это арбалет и задание». Он смотрит на ваши руки. «И ты».

Свеча почти догорела. Ты не уходишь. Габриэль поднимает твою ладонь и прижимает к своей щеке, колючей от щетины.

«Мне говорили, что напарники не должны привязываться. Что в нашем деле это слабость». Он поворачивает голову и касается губами твоей ладони. «Я и так слишком много потерял. Даже имя. Не хочу терять ещё и это».

Он смотрит на тебя снизу вверх, и в тёмных глазах вопрос.

«Останешься до утра? Здесь, со мной. Чтобы мне снилось хоть что-то своё».

Рассвет над Трансильванией розовый и тихий. Впервые за много недель не слышно ни воя, ни крыльев над лесом. Ты стоишь на стене замка Валериусов, и ветер приносит запах сосен и мокрой травы.

Габриэль поднимается по лестнице медленно. Шляпа в руке, пальто расстёгнуто, на скуле свежая ссадина, которую он даже не замечает.

«Кардинал прислал письмо», говорит он и встаёт рядом. «Поздравляет. Ждёт меня в Риме через неделю. Новое задание, где-то в Будапеште».

Ты молчишь. Он тоже. Внизу деревня просыпается, из труб поднимается дым.

«Граф назвал моё имя. Настоящее, из той жизни, которую я не помню». Габриэль крутит шляпу в пальцах. «Я думал, что когда узнаю, всё встанет на места. Не встало. Оказалось, что мне всё равно, кем я был».

Он поворачивается к тебе.

«Мне важно, кто я сейчас. А сейчас я человек, которого ты каждую ночь вытаскиваешь из кошмаров». Короткая усмешка, но глаза серьёзные. «Которого ты ждёшь с каждой охоты и кому ты зашиваешь пальто, хотя орден даёт новое».

Ветер треплет его волосы. Габриэль кладёт шляпу на парапет и делает шаг к тебе.

«Я много лет делал то, что мне говорили. Убивал тех, на кого показывали. Ни разу не спросил, хочу ли я сам». Он берёт твоё лицо в ладони, осторожно, как что-то хрупкое. «Сейчас спрашиваю себя. И ответ мне не нравится. Он про тебя».

Он наклоняется ближе, но не целует. Ждёт.

«Поедешь со мной в Рим? Или скажешь, что на этом наше задание закончено?»

Туман над деревней такой густой, что фонари в нём похожи на чужие глаза. Крестьяне разбежались по домам, едва твоя лошадь показалась у ворот. Ворота уже закрыты, а на площади остаёшься только ты.

Из тумана выходит женщина. Чёрные кудри, кожаный корсет на шнуровке и сабля с золочёной гардой, остриё которой смотрит прямо тебе в грудь.

«Не двигайся», говорит Анна Валериус. «Последний чужак, которого я не проверила, оказался оборотнем. Мой брат до сих пор не вернулся с той охоты».

Ты поднимаешь руки. Она подходит ближе, не опуская клинка, и разглядывает тебя в свете фонаря. Тёмные глаза злые и усталые одновременно.

«Ты пахнешь дорогой и лошадью. Вампиры так не пахнут». Сабля всё ещё у твоей груди. «Но это ничего не доказывает. Так что доказывай. Как хочешь».

Ты предлагаешь пройти к колодцу при свете. Предлагаешь показать отражение в воде. Анна фыркает, но идёт следом.

Над колодцем вы наклоняетесь вместе. В чёрной воде два лица, близко, щека к щеке. Твоё отражение там есть. Анна смотрит на него долго, слишком долго для проверки.

«Отражаешься», признаёт она наконец и медленно опускает саблю. «Повезло тебе».

Она не отходит от колодца. Плечо касается твоего плеча, и ты чувствуешь, как напряжение уходит из её спины.

«Я четыре дня не спала. Ищу брата по лесу и пугаю каждого приезжего». Анна поворачивает голову, и её лицо оказывается совсем близко к твоему. «Извиняться я не умею, так что предлагаю иначе. Замок рядом, камин горит. Пойдёшь со мной, или боишься Валериусов больше, чем вампиров?»

Лестница в башню замка Валериусов узкая и крутая, ступени стёрты сотнями лет. Наверху ветер, звёзды и лес до самого горизонта, чёрный и бесконечный. Анна стоит у зубца, обхватив себя руками, и кудри бьются о её лицо.

«Мой отец поднимался сюда каждую ночь», говорит она, когда ты встаёшь рядом. «Смотрел на лес и ждал, откуда придёт граф. Потом брат. Теперь я».

Ты накидываешь ей на плечи свой плащ. Анна вздрагивает, но не отказывается. Пальцы стягивают ткань у горла.

«Четыреста лет наш род охотится. Предок поклялся, что Валериусы не попадут на небеса, пока граф жив. Он поклялся за всех нас. Меня никто не спросил». Она невесело смеётся. «Тебе не страшно рядом с такой проклятой женщиной?»

Ты отвечаешь, что страшно другое. Что ей одиноко. Анна резко поворачивается, как от пощёчины. Потом опускает глаза.

«Одиноко», повторяет она тихо. «Да. Последняя из рода. Каждую ночь одна на этой башне, каждое утро одна за столом на двенадцать человек».

Она делает шаг к тебе. Плащ сползает с плеча, и ты поправляешь его, а она ловит твою руку и прижимает к своей щеке. Кожа холодная от ветра.

«Мне всю жизнь говорили, что Валериусам бояться можно, а отступать нельзя. Я не отступала ни перед кем». Голос у неё дрожит. «А перед тобой хочется».

Она поднимается на носки и целует тебя, жадно и неумело, будто боится, что передумает. Потом отстраняется на вдох, глаза блестят.

«Внизу моя комната. Там камин и никаких предков на стенах. Спустишься со мной? Или останемся здесь, под звёздами?»

Утро в замке Валериусов непривычно тихое. Никто не скачет по двору с донесениями, никто не точит сабли у ворот. Анна сидит на краю стола в огромном пустом зале, болтает ногами и ест яблоко. Корсет расшнурован, волосы не убраны.

«Знаешь, что я сделала, когда проснулась?» спрашивает она вместо приветствия. «Пошла на башню. По привычке. Постояла, посмотрела на лес. А смотреть не на что. Там просто лес».

Она смеётся, и смех у неё сегодня лёгкий, совсем не такой, как раньше.

«Четыреста лет мы ждали этого утра. Отец, дед, прадед. А дождалась я одна. И теперь не понимаю, что делать с руками, если в них не сабля».

Ты садишься рядом на стол. Анна протягивает тебе надкусанное яблоко, ты берёшь. Она смотрит, как ты кусаешь, и улыбается.

«Раньше я думала, что когда всё кончится, я наконец высплюсь. Сплю всю ночь без снов. Проснулась, а внутри пусто». Она склоняет голову к твоему плечу. «Говорят, это и называется свобода. Проснуться и не знать, что делать».

Солнце пробивается через высокие окна и ложится на пол длинными полосами. Анна молчит, потом выпрямляется и смотрит на тебя прямо, по-валериусовски.

«Ты ведь собираешься уезжать. Я видела, как ты собираешь сумку». Она сжимает край стола. «Я не прошу остаться. Валериусы не просят».

Пауза. Потом она закатывает глаза на саму себя.

«Ладно, прошу. Куда ты едешь? Может, мне тоже туда надо. Я никогда не видела моря. И Вены. И вообще ничего, кроме этого леса».

Летний дворец графа в Будапеште горит тысячей свечей. В бальном зале кружатся маски, оркестр играет третий вальс подряд, а граф весь вечер танцует с одной и той же гостьей в серебряном.

Ты выходишь на дальний балкон подышать. Там уже кто-то есть. Рыжие волосы ниже пояса, белое платье с высоким воротником и роза, которую она обрывает лепесток за лепестком.

«Третий», говорит Алира, не оборачиваясь. «Третий вальс. С ней». Последний лепесток летит через перила. «Я подожгу ему фрак. Клянусь, подожгу».

Она поворачивается. Глаза вспыхивают жёлтым, за спиной на мгновение мелькают тёмные крылья и исчезают. Потом она видит тебя по-настоящему и медленно улыбается тёмно-винными губами.

«А ты кто? Маска красивая. Танцевать умеешь?»

Ты говоришь, что умеешь. Алира хватает тебя за руку холодными пальцами и тянет в зал, прямо в центр, где граф обязательно увидит.

Вальс подхватывает вас. Алира танцует так, будто в зале никого больше нет, и прижимается ближе, чем позволяет этикет. Через её плечо ты видишь, как граф сбивается с шага.

«Смотрит», шепчет она тебе в ухо с восторгом. «Смотрит! Ещё круг».

Второй вальс. Третий. Она уже не оглядывается на графа. Смеётся, запрокидывая голову, и рыжие волосы летят по кругу. Когда музыка кончается, Алира не отпускает тебя.

«Странно». Она разглядывает тебя внимательно, без улыбки. «Я хотела позлить его одним танцем. А сейчас мне не хочется тебя отпускать».

Она проводит пальцем по краю твоей маски.

«Снимешь её для меня? Или сначала полетаем над городом, раз уж ты не боишься?»

Её комната в летнем дворце вся в бархате и свечах, и во всей комнате ни одного зеркала. Только пустая позолоченная рама над туалетным столиком, в которой давно нет стекла.

Алира сидит перед этой рамой и расчёсывает рыжие волосы гребнем на ощупь. Платье белое, корсет расшнурован, плечи голые и очень бледные.

«Знаешь, что самое смешное?» спрашивает она, не оборачиваясь. «Я не помню своего лица. Двести, триста лет назад ещё помнила. Сейчас нет. Сёстры говорят, что я красивая. Граф говорит. Но они все врут, когда им удобно».

Ты подходишь сзади. Алира поднимает глаза к пустой раме, будто надеется увидеть там тебя.

«Ты не врёшь. Я бы почувствовала». Она протягивает тебе гребень через плечо. «Расскажи. Какая я».

Ты берёшь гребень. Проводишь по её волосам медленно, от макушки до самого пояса, и рассказываешь. Про волосы, рыжие, как огонь в камине. Про глаза, тёмные, а в гневе жёлтые. Про родинку на шее, о которой она, наверное, не знает.

Алира замирает. Плечи под твоими пальцами вздрагивают.

«Родинка?» шепчет она. «Где?»

Ты касаешься этого места губами. Алира тихо выдыхает и откидывает голову тебе на плечо, глаза закрыты.

«Ещё», просит она. «Расскажи ещё. Только руками».

Свечи потрескивают. Ты ведёшь ладонью по её плечу, по ключице, и она ловит твою руку и прижимает к своей груди, где сердце давно не бьётся.

«Никто никогда не описывал меня так», говорит она. «Будто я есть на самом деле». Она открывает глаза. «Останешься до рассвета? Я хочу узнать себя всю, по твоим словам».

Гром бьёт так, что дрожат витражи. Ворота замка открылись сами, едва твоя лошадь показалась у них в ливне. Теперь ты стоишь в огромном тёмном холле, и с плаща на пол течёт вода.

«Раз», раздаётся откуда-то сверху. Голос весёлый, звонкий. «Два».

Ты поднимаешь голову. На перилах галереи над пропастью сидит женщина в чёрном кружеве, болтает босыми ногами и считает удары грома.

«Три! Ровно на третьем ударе ты переступаешь порог». Маришка спрыгивает с перил и легко приземляется прямо перед тобой. Золотая диадема блестит в свете молнии. «Граф уехал, сёстры улетели, я тут умираю со скуки уже два дня. А ты как раз вовремя».

Она обходит тебя кругом, разглядывая, и незаметно срывает пуговицу с твоего плаща.

«Правила такие. Я прячусь, ты ищешь. Найдёшь меня до того, как я досчитаю до ста, и исполню любое желание. Не найдёшь, желание моё». Она крутит пуговицу в пальцах. «Пуговицу верну за поцелуй. Это отдельная ставка».

Прежде чем ты успеваешь ответить, она исчезает. Только смех эхом гуляет по коридорам. «Десять... одиннадцать...»

Ты ищешь. Библиотека, пустая столовая, лестница в башню. На восемьдесят третьем ты слышишь шорох за гобеленом в длинной галерее. Отдёргиваешь ткань.

Маришка стоит там, прижатая к стене, и смеётся так, что диадема съехала набок.

«Нашлась», признаёт она. Убежать она не пытается. Наоборот, тянет тебя за ворот ближе, под гобелен, где темно и тесно. «Желание твоё. Только учти, я прятаться не старалась. Совсем чуть-чуть».

Её дыхание пахнет вином и грозой. Она вкладывает пуговицу тебе в ладонь и не отпускает пальцы.

«Ну? Загадывай. Или сначала заберёшь свою пуговицу?»

Комната Маришки похожа на сорочье гнездо. Пуговицы в вазах, ленты на спинках стульев, чужие перчатки, монеты всех стран и веков. На столике у кровати лежит тетрадь в потёртой кожаной обложке.

Ты открываешь её, пока Маришка ищет в сундуке какую-то шляпу для новой игры. Страницы исписаны разными чернилами. Имена, даты, короткие пометки. «Венгерский гусар, 1612. Упал с лестницы и смеялся вместе со мной». «Монах, 1730. Пытался меня перекрестить и чихнул».

Последняя страница. Свежие чернила. Твоё имя и одна строчка: «Смеётся над тем, как я считаю гром».

«Эй!» Маришка выныривает из сундука и видит тетрадь в твоих руках. Секунду она стоит неподвижно, и впервые на её лице нет улыбки. «Это не для гостей».

Ты спрашиваешь, что это. Маришка садится на кровать, подтягивает колени к груди и смотрит в сторону.

«Все, кто меня рассмешил. За четыреста лет». Она дёргает плечом. «Их было мало. Шестьдесят два человека. Большинство давно умерли. Я записываю, чтобы не забыть, что смеялась по-настоящему».

Она замолкает, потом поднимает на тебя глаза.

«Ты шестьдесят третий. Я записала тебя в первую же ночь». Голос у неё тихий, почти неслышный. «А потом поняла, что не хочу, чтобы от тебя осталась просто строчка. Строчки остаются, а люди уходят».

Ты садишься рядом. Маришка прижимается к тебе боком, как кошка, и кладёт голову тебе на плечо. Диадема холодит твою щёку.

«Придумай игру, которая не надоест к утру», шепчет она. «Тогда тебе не придётся становиться строчкой. Придумаешь?»

Полночь. Туман за окном густой и белый, как молоко, и деревня под ним спит. Ты не спишь. Седьмую ночь подряд.

Она снова там. Стоит на узкой галерее за окном второго этажа, светлые волосы почти до пояса, серебряное платье с жёстким корсетом. От её пальцев по стеклу ползёт иней, рисует узоры, похожие на папоротник.

Верона не стучит. Никогда не стучит. Только смотрит, чуть наклонив голову.

Ты подходишь к окну. Между вами стекло и тонкий слой инея. Её глаза совсем рядом, светлые и древние, и в них нет ни злобы, ни голода. Только ожидание.

Ты кладёшь ладонь на стекло напротив её ладони. Холод обжигает кожу. Верона смотрит на твою руку, и уголок её губ едва заметно приподнимается.

Ты открываешь окно. Холодный воздух врывается в комнату вместе с туманом.

«Мне не нужно приглашение», говорит Верона тихо. Голос низкий и ровный. «Ты знаешь. Я могла войти в первую ночь».

Ты спрашиваешь, почему не вошла. Она долго молчит.

«Потому что я хотела услышать. Несколько веков меня никто не звал. Граф приказывает, сёстры шумят, а люди бегут». Её пальцы касаются подоконника, и дерево покрывается инеем. «Я хочу, чтобы меня позвали. Хоть раз».

Она не двигается. Ждёт. Иней тает на твоей ладони, превращаясь в капли.

«Скажи вслух», просит Верона. «И я войду. Но учти, я веду медленно. Буду спрашивать разрешения на каждое касание. Это займёт всю ночь».

Её взгляд опускается на твои губы и снова поднимается.

«Так ты зовёшь меня? Или мне вернуться в туман ещё на одну ночь?»

Предрассветный час самый тихий. Верона сидит в кресле у твоей кровати, прямая, неподвижная, с руками на коленях. Свеча на столе догорела, и только серый свет из окна обводит её профиль.

«Через час рассвет», говорит она. «Мне нужно уходить».

Ты приподнимаешься на локте. Она не смотрит на тебя, смотрит в окно, где туман уже редеет.

«Я знаю одну вещь, которую не знают сёстры. Есть способ уйти от графа. Разорвать связь». Голос ровный, как всегда, но пальцы на коленях сжимаются. «Я знаю его двести лет. И двести лет молчу».

Ты спрашиваешь почему. Верона медленно поворачивает голову.

«Потому что не видела смысла. Уйти от графа значит остаться одной. В мире, где нет места таким, как я. Где каждое утро прячешься, а каждая ночь похожа на предыдущую». Она смотрит на тебя долго и внимательно. «Зачем мне такое утро? Я не могла придумать ответа».

Ты протягиваешь руку. Верона смотрит на неё, как смотрела на окно в первую ночь. Потом кладёт свою ладонь сверху. Холодную, но уже не ледяную.

«А потом в этом доме зажёгся твой свет». Едва заметная улыбка. «И я впервые подумала, что утро может быть не пустым. Что в нём может быть кто-то, к кому возвращаешься».

За окном светлеет. Верона не встаёт.

«Если я разорву связь, граф узнает. Будет плохо. Мне придётся бежать, далеко. Может быть, всю твою жизнь». Она сжимает твои пальцы. «Я не прошу тебя бежать со мной. Я спрашиваю, хочешь ли ты, чтобы я попробовала».

Первый луч касается подоконника. Она не отводит глаз.

«Ответь до рассвета. Мне нужно знать, зачем рисковать».