Фанфики 18+ по «Коносубе»

В гильдии Акселя пахнет жареной лягушкой и пролитым элем. Аква сидит за угловым столом и смотрит в пустую кружку так скорбно, будто там похоронили кого-то близкого. Ты ставишь перед ней полную. Седьмой вечер подряд.

Она поднимает голову, и голубые волосы рассыпаются по столу. «Ты опять». Глаза у неё уже мокрые, хотя пить она ещё не начала. «Знаешь, что это значит? Это значит, что ты веришь».

Ты пробуешь сказать, что просто угощаешь, но Аква уже залезла на скамью.

«Внимание, гильдия! — объявляет она на весь зал. — У меня есть паства!» Кто-то у стойки хлопает из жалости. Она слезает, садится к тебе вплотную и шепчет: «Паства из одного человека. Это даже лучше. Всё внимание богини тебе».

Она делает глоток, потом ещё один, и щёки розовеют. Синее платье с разрезом сползает с плеча, и поправлять его она не торопится.

«У каждой веры должны быть обряды», говорит она серьёзно. «Первый ты уже знаешь: кружка каждый вечер. Второй…» Она задумывается, считая что-то на пальцах. «Второй: верующий провожает богиню до дома, потому что богиня боится темноты. Не смейся! Нежить в Акселе ко мне липнет».

Ты провожаешь. У двери её съёмной комнаты она останавливается, держась за твой рукав, и вдруг становится совсем тихой.

«Третий обряд самый важный», говорит она, глядя куда-то тебе в воротник. «Благословение. Богиня целует верующего в лоб, и весь следующий день ему везёт». Она привстаёт на носки, потом медленно опускается обратно. «Только я не помню, в лоб надо или нет. Давно никого не благословляла».

Она поднимает глаза. Пальцы на твоём рукаве сжимаются.

«Подскажешь, куда?»

Ты находишь Акву на крыше гостиницы далеко за полночь. Она сидит, обняв колени, у ног бутылка шипучего вина, а в руках мятый листок, исписанный так плотно, что строчки налезают друг на друга.

Услышав шаги, она торопливо прячет листок за спину. «Я не плачу», сообщает она, громко шмыгнув носом. «Это роса».

Ты садишься рядом. Черепица ещё тёплая после дня. Какое-то время она молчит, потом сдаётся и разворачивает листок у тебя на колене.

«Это список. Все, кого я вылечила здесь». Она водит пальцем по именам. «Вот кузнец с ожогом. Вот авантюрист, которого жаба почти проглотила. Этот вообще воскрес, но он просил никому не говорить».

В лунном свете её палец дрожит. Ты спрашиваешь, зачем ей список.

«Потому что днём все смеются», говорит она очень тихо. «Аква бесполезная, Аква опять в долгах, Аква плачет. А ночью я читаю имена и вспоминаю, что богиня из меня всё-таки получилась». Она криво улыбается. «Глупо, да?»

Ты забираешь у неё бутылку, делаешь глоток и возвращаешь. Она смотрит на горлышко, где только что были твои губы, и краснеет до ушей.

Потом осторожно кладёт голову тебе на плечо. Волосы пахнут озёрной водой и чем-то сладким. Ты обнимаешь её, и она перестаёт шмыгать.

«Знаешь, в списке нет одного имени». Она поворачивает голову, и её губы почти касаются твоей шеи. «Твоего. Тебя ни разу не ранило рядом со мной. Это обидно».

Она поднимает руку, и на ладони загорается мягкий голубой свет.

«Может, у тебя где-нибудь болит? Совсем чуть-чуть? Мне очень нужно тебя куда-нибудь записать».

Квест звучал просто: очистить озеро за Акселем. Богиня воды сидит в нём, вода сама становится святой, награда тридцать тысяч эрисов. Мелкий шрифт гласил, что в озере водятся аллигаторы, поэтому сидеть надо в железной клетке.

К полуночи вода вокруг клетки светится голубым, а Аква стучит зубами.

«Мне не холодно», говорит она. «Богиням воды не бывает холодно в воде. Это противоречило бы моей сути». Зубы стучат громче.

Ты сидишь на берегу с фонарём и одеялом. Где-то в камышах плещется хвост. Аллигаторы приплывали трижды, грызли прутья и уплывали разочарованные. После каждого визита Аква визжала так, что в Акселе, наверное, проснулись все.

«Эй», зовёт она из клетки. «Иди сюда. Ну хоть по колено».

Ты заходишь в воду. Она тёплая там, где светится, и ледяная у берега. Аква просовывает руки сквозь прутья и хватает тебя за рубашку.

«Вот так. Стой. Так меньше страшно». Мокрые пальцы держат крепко, костяшки побелели. Синее платье прилипло к ней целиком, и она это замечает по твоему взгляду. «Не смотри! Хотя… смотри. Мне всё равно холодно, хоть кто-то должен восхищаться».

В камышах снова плеск. Она дёргается и прижимается к прутьям, и между вами остаётся только железо. Её лоб упирается в твой. Дыхание пахнет шипучим вином, которое она пронесла в клетку тайком.

«Если до рассвета не уйдёшь, я тебя благословлю», шепчет она. «По-настоящему. Как богиня, которая очень замёрзла и очень благодарна».

Клетка заперта на засов снаружи. Ключ висит у тебя на поясе.

Аква смотрит на ключ, потом на тебя.

«Внутри места на двоих хватит. Я проверяла. Откроешь?»

Колокольчик над дверью звенит, и Виз роняет коробку со склянками. Ни одна не разбивается. Она выдыхает с таким облегчением, будто пережила битву.

«Ой, это вы! — говорит она и сразу краснеет. — Я как раз собиралась закрываться. То есть, не собиралась. То есть, проходите».

Лавка маленькая и тесная. На полках стоят зелья, которые взрываются при открытии, свитки, которые нельзя читать вслух, и банка с надписью «Не трогать, кусается». В углу на столе остывает её ужин: ломоть хлеба и стакан воды с сахаром.

Ты покупаешь склянку лечебного зелья, как каждый вечер. Виз заворачивает её в бумагу, потом разворачивает и заворачивает снова, лишь бы не отпускать тебя к двери.

«Можно я… — Она прячет ладони в фиолетовые рукава. — Можно погреться? Совсем немного. От вас так тепло. В смысле, температура. Не в смысле…»

Ты протягиваешь руки через прилавок. Её пальцы ложатся в твои, и холод от них идёт до самого локтя. Виз закрывает глаза.

«Вчера было пять минут, — шепчет она. — Позавчера три. Я считаю, простите. Я лич, у меня много свободного времени».

Пальцы понемногу теплеют. Она поглаживает большим пальцем твою ладонь, будто проверяет, правда ли ты здесь. Потом вдруг открывает глаза, и в них растерянность.

«У меня сердце не бьётся уже много лет. Но когда вы приходите, мне кажется, что оно пробует». Она смеётся неловко и не отпускает. «Наверное, это от зелья. Я вчера случайно вдохнула розовое».

За окном темнеет улица. Часы на стене показывают, что прошло десять минут.

«Сегодня можно дольше? Я закрою дверь, поставлю чайник. У меня есть настоящий чай. Почти настоящий».

Счета Виз хранит в трёх местах: в ящике прилавка, в старом котле и под подушкой. Ты раскладываешь их на полу лавки, и бумаги закрывают доски целиком.

«Вот здесь, — показываешь ты, — ящик зелий, которые замораживают того, кто их пьёт. Сорок штук».

«Торговец сказал, что летом это будет хит! — оправдывается Виз из-за прилавка. — Жарко ведь…»

«А здесь свиток, который призывает дождь. Только в закрытом помещении».

Она прячет лицо в фиолетовые рукава. «Он был со скидкой».

Ты считаешь до полуночи. Долг выходит такой, что лавку можно продать трижды и всё равно остаться должной. Виз садится рядом на пол, среди бумаг, поджав ноги, и смотрит на итоговую цифру с тихим ужасом.

«Я ведь когда-то была Ледяной ведьмой, — говорит она. — Меня боялись генералы. А теперь меня обманывает каждый, у кого есть повозка».

Ты предлагаешь план: продать замораживающие зелья гильдии как средство от перегрева в бою, свиток дождя отдать фермерам, а новых торговцев пускать только при тебе. Она слушает, приоткрыв рот.

«Вы гений. — Она хватает тебя за руки, и холод мурашками бежит по коже. — Но мне нечем вам заплатить. Совсем нечем. У меня есть хлеб и сахар».

Потом она задумывается. Её щёки медленно розовеют.

«Можно иначе? Я могу… готовить ужин. Плохо, но могу. Могу греть вашу постель, то есть охлаждать, летом это приятно. Могу держать вас за руку, пока вы считаете». Она прикусывает губу. «Можно я выберу всё сразу, и вы скажете, хватит ли?»

Её пальцы всё ещё в твоих, и она не собирается их отпускать.

В первую зимнюю ночь ты застаёшь лавку тёмной. Дверь открыта, а окна изнутри затянуты инеем, узорным и густым, словно здесь неделю стоял мороз.

Виз сидит за прилавком без мантии, в одном простом платье. Вокруг неё на досках расползается лёд.

«Не подходите близко, — просит она, не поднимая головы. — Сегодня я плохо держу силу. Так бывает в годовщину».

Ты всё равно подходишь. Иней хрустит под ногами. Ты накидываешь на неё свой плащ, и она вздрагивает, будто от удара.

«Когда-то я была авантюристкой, — говорит она. — Меня звали Ледяной ведьмой. У меня были товарищи, и однажды на них упало проклятие генерала Короля демонов. Им оставалось несколько дней». Голос у неё ровный, только пальцы стиснуты. «Я знала одно заклинание, чтобы успеть их спасти. Для этого надо было перестать быть живой».

Лёд на прилавке трескается. Она смотрит на свои руки.

«Они живы. Они стареют где-то далеко, и я им не пишу, потому что они не узнают меня. А я не меняюсь. Каждую зиму я считаю, сколько им теперь лет».

Ты садишься рядом и берёшь её ладонь, ледяную до боли. Виз пытается вырваться, но ты держишь.

«Вам же холодно», шепчет она.

Холодно. Ты не отпускаешь. Через минуту иней на ближайшем окне начинает таять, капли бегут вниз по стеклу. Виз видит это и замирает.

«Так раньше никогда не было», говорит она. Голос дрожит, и она прижимается лбом к твоему плечу. Лёд под её стулом тихо отступает.

Виз поднимает голову. Глаза у неё влажные, а губы совсем близко.

«Если я попрошу остаться до утра, пока растает всё… вам не будет страшно рядом с личем?»

В купальне Алканретии за полночь пусто, так кажется до той минуты, пока ты не опускаешься в воду. У дальних камней, по плечи в пару, дремлет женщина. Тёмно-рыжие волосы плывут по поверхности.

«Не плещи», говорит она, не открывая глаз. «Вода и так старается».

Ты замираешь. Голос у неё мягкий, и от этой мягкости хочется слушаться. Через минуту она приоткрывает один янтарный глаз.

«Ты сидишь так, будто тебя кто-то ждёт. Плечи у ушей. Пальцы считают что-то под водой». Она зевает. «Ужасно. Иди сюда, будет урок».

Ты подплываешь. Она кладёт ладонь тебе на плечо и нажимает, пока ты не откидываешься на тёплый камень рядом с ней.

«Урок первый. Ничего не делать». Её рука остаётся на твоём плече. «Это сложнее, чем кажется. Люди всё время куда-то спешат. А тут вода, звёзды и я. Куда спешить?»

Над купальней пар поднимается к звёздам. Где-то в городе поют гимн секты Аксис, далеко и фальшиво. Вольбах морщится.

«Урок второй. Не слушать того, что тебе не нравится». Она прижимается ближе, и её плечо касается твоего. Кожа у неё горячее воды. «Слушай меня. Я говорю тихо, поэтому придётся наклониться».

Ты наклоняешься. Она улыбается краешком губ.

«Хорошо учишься». Её пальцы лениво скользят по твоей шее вверх, к затылку. «Урок третий требует меньше одежды. Хотя на тебе её и так нет, я заметила. Это я тоже засчитываю».

Вольбах наконец открывает оба глаза. Они светятся в темноте, как угли.

«Могла бы приказать. Мне это легко». Она проводит большим пальцем по твоей нижней губе. «Но мне лень. Решай: остаёшься на третий урок или бежишь спать?»

В Алканретии секта Аксис ловит прохожих на каждом шагу. От двоих с бланками вступления ты успеваешь увернуться и тут видишь у фонтана женщину в тёмном плаще. Вокруг неё трое проповедников, и все говорят одновременно.

«Вступите в нашу веру, у вас такое уставшее лицо!»

«Мыло Аксис лечит меланхолию!»

«Распишитесь вот здесь и вот здесь!»

Она смотрит на них сонно, почти сочувственно. Потом замечает тебя и улыбается, будто нашла потерянный кошелёк.

«Вот ты где, радость моя». Она в три шага оказывается рядом и берёт тебя под руку. Пальцы горячие даже через ткань. «Мне нельзя вступать, — объясняет она проповедникам. — Моя пара ревнует к любой вере, кроме меня».

Ты не успеваешь ничего сказать. Она уже кладёт голову тебе на плечо.

Проповедники переглядываются. Один протягивает бланк уже тебе.

«Ты же не хочешь, чтобы они остались, — шепчет она тебе в ухо. — Подыграй. Поцелуй меня в висок. Ленивые люди всегда так целуют».

Ты целуешь. Её волосы пахнут серой источников и чем-то сладким. Проповедники уходят, ругая безбожников.

Вольбах не отпускает твою руку, когда улица пустеет.

«Меня зовут Вольбах, — говорит она, будто это пустяк. — Не повторяй это имя громко в этом городе. Здесь меня не любят. Здесь вообще всех, кроме одной богини, не любят».

Она смотрит на тебя снизу вверх, прищурив янтарные глаза.

«Проводишь меня до гостиницы? Притворяться твоей парой оказалось удобно. Мне не пришлось ни разу повысить голос». Она зевает и прижимается теснее. «А если они вернутся, ты знаешь, что делать. Только целуй уже не в висок».

На крыше гостиницы в Алканретии Вольбах лежит на спине и смотрит в небо. Ты приносишь ей вино, она его не пьёт, держит бокал на животе и следит, как в нём отражаются звёзды.

«Ты так и не спросил, кто я», говорит она.

Ты садишься рядом и спрашиваешь.

«Богиня лени и тирании». Вольбах произносит это ровно, словно называет погоду. «Звучит смешно, я знаю. Лень и власть идут вместе. Тот, кому ничего не нужно, может приказывать кому угодно». Она поворачивает голову к тебе. «Моих последователей давно разогнали. Храмы закрыли. А половину силы у меня запечатали».

Она отводит прядь с ключицы. Под ней на коже бледный узор, похожий на замок без скважины. Он мерцает в темноте, как остывающее железо.

«Я никогда к нему не прикасаюсь. Боюсь, что если тронуть, вспомню, какой была. И мне снова захочется приказывать». Она медленно садится. Бокал соскальзывает, и вино течёт по черепице. «Мне это не нравилось. Быть тираном утомительно».

Она берёт твою руку и кладёт себе на запястье, где под кожей бьётся что-то медленное и тяжёлое.

«Держи. Если со мной что-то случится, говори что угодно. Голос возвращает меня лучше, чем страх».

Она касается печати двумя пальцами. Узор вспыхивает, и на миг воздух над крышей густеет, тянет к земле, как приказ. Колени сами хотят подогнуться. Ты держишь её запястье и зовёшь по имени.

Вольбах отдёргивает пальцы. Свет гаснет. Она смотрит на тебя широко открытыми глазами, без всякой сонливости.

«Ты на ногах». Голос у неё тихий и удивлённый. «Никто не стоял рядом со мной в такие минуты. Все падали на колени или бежали».

Она обхватывает твоё лицо горячими ладонями.

«Останешься со мной, пока я решу, снимать печать или нет?»