Фанфики 18+ по «Шерлоку Холмсу»

Комната наверху пахнет табаком прежнего жильца и немного химией снизу. Миссис Хадсон сдала её тебе через неделю после того, как доктор Ватсон съехал к молодой жене. Холмс встретил тебя в коридоре, оглядел с ног до головы, сообщил, где прошло твоё утро, и ушёл к себе.

Третью неделю он делает вид, что тебя не существует.

Зато каждую ночь, ровно в три, снизу начинает звучать скрипка. Это медленная мелодия без резких пассажей, от которых обычно дребезжат стёкла. Он играет тихо, будто боится кого-то разбудить или, наоборот, очень хочет разбудить.

Сегодня ты спускаешься. Гостиная тонет в полумраке, камин почти погас. Холмс стоит у окна в бордовом халате, со скрипкой у плеча, и не оборачивается.

— Вы спускаетесь в четвёртый раз за неделю. Каждый раз за четыре минуты до того, как я начинаю.

Смычок замирает.

— Вывод напрашивается сам. Вы не можете уснуть, пока не услышите, что я играю. А я не начинаю, пока не услышу, что вы не спите. Скрипнувшая половица над моим потолком. Третья от окна.

Он наконец поворачивается. В сером свете из окна его лицо кажется острее и моложе. Он кладёт скрипку на кресло, не глядя, и подходит ближе. От него пахнет табаком и канифолью.

— Миссис Хадсон уверена, что я невыносим. Ватсон уверен, что я не умею привязываться. Оба правы почти во всём.

Он останавливается так близко, что ты видишь, как бьётся жилка у него на шее. Длинные пальцы музыканта касаются твоего запястья и замирают на пульсе.

— Пульс частый. Зрачки расширены. Для кого-то, кто спустился за стаканом воды, слишком много улик. Сыграть вам ещё? Или вы назовёте настоящую причину сами?

Туман над Ист-Эндом такой густой, что фонарь в десяти шагах кажется пятном молока. Холмс тянет тебя за рукав в подворотню между двумя складами, и вы замираете у мокрой кирпичной стены.

Шаги на мостовой. Тяжёлые, неторопливые. Человек, который третью неделю ходит за тобой от самого дома, останавливается у входа в подворотню и чиркает спичкой.

Здесь тесно. Холмс прижимает тебя к стене и закрывает собой от улицы, полы его пальто укрывают вас обоих. Ты чувствуешь его дыхание у виска и стук его сердца, ровный, как метроном. Почти ровный.

Спичка гаснет. Шаги удаляются в сторону доков.

Холмс не двигается.

— Он вернётся через семь минут. Левша, бывший моряк, курит дешёвый табак и хромает на правую ногу после драки. Нам лучше оставаться на месте.

Он говорит шёпотом, и каждое слово ты чувствуешь кожей. Его ладонь всё ещё лежит на стене у твоей головы.

— Когда вы пришли ко мне с этим делом, я решил, что разберусь за вечер. Ошибся. Я редко ошибаюсь, и мне это не нравится.

Он чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть тебе в лицо. Серые глаза в темноте кажутся почти чёрными.

— Впрочем, есть и вторая ошибка. Я полагал, что не отпускаю вас из виду ради дела. Три дня назад дело перестало быть причиной.

Где-то далеко бьёт колокол. Туман оседает на его ресницах мелкими каплями. Холмс медленно поднимает руку и убирает влажную прядь с твоего лба.

— Семь минут. Я никогда не тратил их впустую. Есть предложения, на что их потратить?

Часы внизу бьют четыре, когда на лестнице раздаются шаги. Ты узнаёшь их сразу: Холмс всегда поднимается через ступеньку, но сегодня идёт медленно и замирает на площадке.

Он входит в гостиную без шляпы. Левый рукав пальто тёмный и мокрый, и это не дождь.

— Пустяки. Нож мясника из Смитфилда, удар скользящий. Не будите миссис Хадсон, она пошлёт за Ватсоном, а Ватсон женат и спит.

Ты молча ставишь на стол таз с горячей водой, достаёшь бинты из ящика с реактивами и зажигаешь вторую свечу. Холмс садится в кресло у камина и позволяет снять с себя пальто. Рукав рубашки приходится разрезать.

Порез длинный, но неглубокий. Ты промываешь его, и он не издаёт ни звука. Только смотрит на тебя поверх свечи тем взглядом, от которого у клиентов дрожат руки.

— Вы не ложились. Чай остыл часа три назад, пепельница пуста, а книгу вы держали вверх ногами минимум сорок минут.

— Не двигайтесь, — говоришь ты и затягиваешь бинт.

Он морщится, но руку не отнимает. Твои пальцы лежат на его запястье, и под ними частит пульс. Слишком быстро для человека, которому просто больно.

Холмс откидывает голову на спинку кресла и долго молчит. Огонь почти погас, по комнате тянет холодом с Бейкер-стрит.

— Знаете, о чём я думал в переулке, когда нож был в дюйме от горла? Не о деле. Я думал, что вы сидите здесь со свечой и будете ждать до утра.

Он переворачивает ладонь, и твоя рука оказывается в его руке.

— Крайне неудобный вывод. Он мешает работать. Скажите, что мне с ним делать?

Особняк на Серпантайн-авеню светится всеми окнами. Горничная принимает твоё пальто так, будто тебя ждали, и проводит в малую столовую. Стол накрыт на двоих.

Ирэн Адлер выходит в изумрудном платье, с жемчугом на шее, и протягивает тебе руку для поцелуя. На её губах улыбка женщины, которая уже выиграла партию.

— Агент короля опаздывает на шесть минут. Я думала, вам платят за пунктуальность.

Ты молчишь, и это её смешит.

— Не делайте такое лицо. Я узнала о вас в первый же день, когда вы слишком долго рассматривали мои окна из кэба. Садитесь. Суп остывает.

Ужин проходит странно легко. Она рассказывает о Варшаве и о том, как пела «Кармен» с температурой. Расспрашивает тебя, смеётся низким контральто и подливает вина. Ни слова о письме.

Только когда подают кофе, она встаёт, подходит к бюро и возвращается с тремя одинаковыми конвертами. Раскладывает их перед тобой веером, как карты.

— Одно из них настоящее. Два других пусты.

Она садится на подлокотник твоего кресла. Шёлк платья шуршит у твоего плеча, и ты чувствуешь запах её духов, жасмин и что-то горькое.

— Угадаете, и письмо ваше. Можете отнести его королю, я не стану мешать. Не угадаете...

Она наклоняется, и жемчужная нить касается твоей щеки. Голос падает до шёпота.

— Тогда вы останетесь до утра и расскажете, сколько он вам платит. А я расскажу, сколько платила бы я. Выбирайте конверт.

Поезд из Лондона приходит в Дувр в одиннадцатом часу. Ирэн Адлер идёт по перрону в мужском дорожном костюме, с тростью и в цилиндре, и носильщик называет её «сэр». Она подмигивает тебе через плечо.

Гостиница у пристани переполнена. Хозяин разводит руками: свободен один номер, на втором этаже, с видом на пролив. Ирэн, не моргнув, расписывается в книге за двоих чужими именами.

Номер маленький. Кровать под тяжёлым балдахином, кресло у окна, умывальник и камин, который горничная растапливает при вас. Когда дверь за ней закрывается, Ирэн снимает цилиндр, встряхивает головой, и тёмные волосы падают на плечи.

— Ну вот. Великий сыщик ищет одинокую даму, а здесь два джентльмена с багажом.

Она смеётся низко и довольно.

— Он догадается к утру. Пароход уходит в шесть, так что мы успеем.

Она стягивает перчатки палец за пальцем и бросает их на кресло. Потом расстёгивает жилет. Двигается медленно, и ты понимаешь, что медлит она нарочно.

Голос у неё становится тише.

— Без тебя меня взяли бы люди короля. Ещё пять минут, и я сидела бы в карете с решётками. Я не забываю таких вещей.

За окном ревёт ветер с пролива, и ставни скрипят. Огонь в камине разгорается, по стенам ползут тёплые тени. Ирэн подходит ближе и поправляет тебе воротник, хотя он в порядке.

— Кровать одна, а пароход только в шесть.

Её пальцы задерживаются у твоего горла, на верхней пуговице.

— Ты будешь благородно спать в кресле или мне самой предложить тебе что-нибудь получше?

Дождь заливает Серпантайн-авеню третий день, и Ирэн Адлер объявляет, что умирает от скуки. Концерты отменены, король молчит, Холмс уехал в Корнуолл. Остаёшься ты.

— Безик. Высыпает колоду на ковёр у камина. Вы умеете?

Ты не умеешь. Через полчаса умеешь немного, через час проигрываешь пятую партию подряд. Ирэн сидит напротив, поджав ноги, в домашнем шёлковом халате, и с каждым твоим проигрышем улыбается шире.

— Играть на деньги скучно. Давайте на желания. Проигравший выполняет одно.

Первое желание: ты читаешь вслух письмо её венского поклонника, с выражением и паузами. Ирэн хохочет так, что роняет карты. Второе: дуэт из «Кармен». Голоса у тебя нет, слуха тоже, и Ирэн держит тебя за руку и ведёт мелодию своим контральто, пока вы не сбиваетесь от смеха.

Шестую партию ты наконец выигрываешь. Ирэн откладывает карты и смотрит с подозрением.

— Вы считали взятки. Я видела, как у вас шевелились губы.

Ты пожимаешь плечами. Она прищуривается, потом смеётся и откидывается на подушки.

— Ладно. Ваше желание. Предупреждаю, приказы я выполняю плохо, король может подтвердить.

Ты протягиваешь руку к жемчужной нити у неё на шее, будто хочешь её снять, и Ирэн замирает. Огонь трещит, дождь стучит в стекло. Она не отодвигается.

— Жемчуг? Это всё, чего вы пожелаете? Я была о вас лучшего мнения.

Она ловит твоё запястье и не отпускает. Карты рассыпаны по ковру, про колоду все забыли.

— Подумайте ещё раз. Желание одно, и я обещала выполнить любое.

В кабинете профессора Мориарти тихо, как в библиотеке. Тяжёлые шторы, запах старой бумаги и воска, шахматная доска у камина. Полгода назад тебя привели сюда под конвоем. Теперь ты входишь без стука, и охрана на лестнице расступается без вопросов.

Он сидит над партией и не поднимает головы.

— Вы задержались на одиннадцать минут. Мне доложили, что на углу Бейкер-стрит к вам подходил констебль. Любопытный маршрут.

Ты садишься напротив. Он делает ход и только потом смотрит на тебя. Глаза у него светлые и внимательные, и за полгода ты выучиваешь в них оттенки, которых не замечают другие. Сейчас в них что-то новое.

— Констебль спрашивал дорогу. Вы это знаете.

— Знаю.

Он складывает пальцы домиком.

— Я знаю всё, что происходит в этом городе. Через ваши руки проходят мои счета, мои письма и имена людей, которых больше нет. За двадцать лет столько не видел никто.

Он встаёт и обходит стол неторопливой профессорской походкой, будто читает лекцию. Останавливается за твоим креслом. Ладонь ложится тебе на плечо, сухая и тёплая.

— Сегодня я поймал себя на неприятной мысли. Одиннадцать минут я не думал о деле. Я думал, что констебль может оказаться человеком Холмса и что вас я больше не увижу.

Пальцы чуть сжимаются.

— Это ошибка в расчётах. Ошибок я не допускаю, значит, придётся пересчитать уравнение с новой переменной.

Он наклоняется, и голос звучит у самого уха, ровный и очень тихий.

— Отпустить вас я не могу, вы знаете слишком много. Удерживать силой не стану, это скучно и недостойно нас обоих. Остаётся последний вариант: вы остаётесь, потому что хотите. Сегодня, в этом доме. Ваш ход.

Три месяца ты работаешь на профессора Мориарти и каждую пятницу оставляешь записку для Холмса в тайнике у церкви Святого Клемента. Сегодня пятница. Записка лежит во внутреннем кармане, сложенная вчетверо.

Мориарти приглашает тебя на позднюю партию. Это обычное дело, вы играете по вечерам почти каждую неделю. Он двигает пешку, ты отвечаешь. Часы на каминной полке бьют одиннадцать.

Следующие слова он произносит, не поднимая глаз от доски.

— Церковь Святого Клемента закрывается в полночь. Вы успеете, если выйдете через четверть часа.

Твоя рука с конём замирает над доской. Мориарти наконец смотрит на тебя, и в его лице нет ни гнева, ни торжества. Только любопытство учёного.

— Я знал с первого дня. Ваше рекомендательное письмо было слишком хорошим. Холмс всегда переигрывает, когда волнуется за своих людей.

Он протягивает руку ладонью вверх. Ты медлишь, потом кладёшь в неё записку. Мориарти разворачивает её, читает, и уголок его рта дёргается.

— «Профессор много работает по ночам». Три месяца рядом со мной, и это всё, что вы ему сообщили.

Он кладёт записку на доску между фигурами.

— Вы меня прикрывали. Я хочу понять почему.

Камин трещит. Он встаёт, обходит стол и останавливается рядом, так близко, что ты видишь седину у его висков и чувствуешь запах табака и чернил. Пальцы приподнимают твой подбородок медленно, оставляя время отвернуться. Ты не отворачиваешься.

— Я не угрожаю, вы знаете. Я сообщаю последствия. Отнесёте записку в тайник, и завтра мы снова будем играть в шахматы и делать вид. Сожжёте её в камине, и я перестану делать вид, что вы мне безразличны.

Часы на каминной полке отсчитывают секунды. Он ждёт, не убирая руки.

— Решайте. До полуночи сорок минут.

Газеты всей Европы пишут, что профессор Мориарти погиб у Рейхенбахского водопада вместе с Шерлоком Холмсом. Ты читаешь это в Майрингене, в комнате над пекарней, и смотришь на человека, который спит на твоей кровати.

Его вынесло течением на камни ниже по реке три дня назад. Пастух помог донести его до твоей двери, и с тех пор ты меняешь повязки и молчишь.

Мориарти просыпается к вечеру. Взгляд проясняется сразу, будто он не спал, а считал.

— Какое сегодня число? — Голос хриплый, но профессорский тон никуда не делся.

Ты называешь. Он закрывает глаза.

— Пять дней. Моя сеть в Лондоне уже рассыпается, полковник Моран делит наследство. Пауза. Холмса нашли?

Ты качаешь головой. Мориарти долго смотрит в потолок, и на его лице впервые нет расчёта. Только усталость человека, у которого больше нет противника.

— Тогда это ничья. Терпеть не могу ничьих.

Ты подносишь к его губам чашку с бульоном. Он пьёт, не отводя от тебя глаз.

— За меня обещают тысячу фунтов, внизу в пекарне об этом спорили всё утро. Судя по штопке на ваших манжетах, это ваш доход за год. И всё же полиции здесь нет.

Он берёт тебя за запястье. Пальцы холодные, сил в них мало, но держит он крепко.

— Я двадцать лет просчитываю людей и впервые не понимаю мотива. Это тревожит меня больше, чем рёбра.

За окном шумит река. Его большой палец медленно гладит тебе запястье там, где бьётся пульс.

— Мир считает меня мёртвым. Я могу исчезнуть и начать заново под любым именем. Вопрос в том, захотите ли вы исчезнуть вместе со мной.