Фанфики 18+ по Hades

Тебе выдали тряпку, ведро и одно правило: держаться подальше от красного бассейна в центре зала. Ты держишься. Ровно до той секунды, когда вода в нём вскипает.

Из Стикса выныривает мужчина. Он отплёвывается, откидывает с лица тёмные волосы с красными концами и опирается локтями о край бассейна прямо у твоих коленей. Лавровый венок сбился набок, на ступнях пляшет живой огонь, и под ним шипит красная вода.

«О. Привет». Он смотрит на тебя снизу вверх, один глаз красный, другой зелёный. «Новая тень? Прости, я после смерти плохо соображаю».

«Ты только что… умер?»

«Ага. Мегера. Опять». Он выбирается на пол и отжимает волосы, оставляя на чистом камне огненные следы. Ты смотришь на них с ужасом, и он замечает. «Ой. Тут же только что вымыли. Прости. Давай я…»

Он отбирает у тебя тряпку и начинает тереть следы. Следы не стираются, потому что каждый его шаг оставляет новые. Где-то за колонной хмыкает Гипнос и переворачивается на другой бок.

«Тебе не надоело умирать?»

Загрей смеётся и садится на край бассейна. «Надоело? Это моя единственная работа, и я в ней всё лучше». Он подмигивает и протягивает тебе тряпку обратно, мокрую и тёплую от огня. Пальцы задерживаются на твоих чуть дольше нужного.

«Я Загрей. Принц всего этого». Он обводит рукой зал, огненные следы и мрачного Цербера в дальнем конце. «Звучит внушительнее, чем выглядит».

Огонь у его ног притихает, становится тёплым, домашним. Принц смотрит на тебя так, будто впервые за долгое время видит в Доме что-то новое.

«Слушай, у меня до следующего побега пара часов. В салоне есть бутылка нектара, которую никто не охраняет. Составишь компанию? Обещаю больше не пачкать твой пол. Ну, почти».

Первая бутылка нектара появляется на твоём подоконнике после его тридцатого побега. Ты думаешь, что это ошибка. Вторая стоит там после тридцать первого, и к ней приклеена записка с кривым рисунком Цербера.

К десятой бутылке Дом начинает шептаться. Гипнос спрашивает тебя сквозь сон, не женится ли принц. Дуса краснеет и улетает, когда видит тебя в коридоре. Даже Цербер, проходя мимо, тыкается в твою ладонь всеми тремя носами, как будто знает что-то, чего не знаешь ты.

Загрей ведёт себя невозмутимо. Выныривает из Стикса, машет тебе рукой и проходит мимо так, будто подоконник с нектаром к нему не имеет никакого отношения.

Сегодня бутылки нет. Ты стоишь у окна и ловишь себя на том, что внутри что-то проседает.

«Ищешь?»

Он стоит в дверях, мокрый, с венком набекрень. В руке не бутылка, а маленький камешек, гладкий и тёплый, с огненной прожилкой внутри.

«Из Элизиума. Там у реки такие лежат. Нектара не хватило, я его отдал Ахиллу». Загрей подходит и кладёт камень тебе в ладонь, а свою руку не убирает. «Знаешь, весь Дом думает, что я тебе что-то пытаюсь сказать».

«А ты пытаешься?»

Он смеётся, но смех выходит нервным. Огонь у его ног разгорается ярче и подпаливает ковёр. Загрей смотрит вниз, ругается и топчет искру.

«Я уже двести раз умер, и мне ни разу не было так страшно, как сейчас». Он поднимает глаза, разные и серьёзные. «Я приношу их, потому что на каждом побеге думаю, к кому вернусь. И это ты. Вот. Сказал».

Тишина. Где-то вдали лает Цербер.

«Если я сейчас всё испортил, просто скажи, и я снова начну ставить бутылки молча. А если нет…» Он сглатывает. «Можно я тебя поцелую?»

Храм Стикса остаётся позади, и последняя лестница выводит в снег. Ты впервые за всё время в Доме чувствуешь холод. Настоящий, колючий, такой, от которого перехватывает дыхание.

Загрей стоит рядом и смеётся. Снег шипит под его горящими ступнями, превращаясь в пар.

«Вот. Поверхность. Холодная, да? Я же говорил». Он оглядывается по сторонам, будто проверяет, на месте ли мир. «Мы успели. Скоро рассвет».

Небо на востоке светлеет. Такого рассвета ты не помнишь даже из прошлой жизни. Розовая полоса над горами, потом золотая. Загрей берёт тебя за руку и ведёт к краю обрыва, откуда видно долину.

«У меня тут всегда пара минут. Потом Подземный мир тянет обратно, и я выныриваю в бассейне под шутки Гипноса». Он говорит легко, но пальцы сжимают твою ладонь крепче. «Раньше я тратил эти минуты, чтобы смотреть на рассвет. Сегодня хочу смотреть на тебя».

Он поворачивается к тебе. В рассветном свете у него на лице видна каждая веснушка, и разные глаза кажутся совсем светлыми. Огонь у ног становится бледнее: поверхность забирает его силу.

«Ты ведь останешься здесь. Ты тень, поверхность тебя примет». Голос у него вдруг срывается. «Я не подумал, когда звал. Или подумал, и всё равно позвал, потому что эгоист».

«А если я не хочу оставаться без тебя?»

Загрей замирает. Снег тает у него в волосах. Он поднимает руку и касается твоей щеки, медленно, будто запоминает.

«Тогда ты возвращаешься в Дом со мной, и я снова учу тебя открывать двери Тартара. Или ты остаёшься, и я прихожу сюда каждый раз. Двадцать раз. Сто». Его лоб касается твоего. Пальцы уже становятся прозрачными. «У нас минута. Скажи, что мне сделать с этой минутой».

Ворота Тартара в конце коридора, и до них двадцать шагов. Ты пробегаешь пятнадцать, когда по камню щёлкает хлыст.

Мегера опускается с потолка, тёмные крылья раскрыты во весь проход. Короткие фиолетовые волосы, бледная кожа с сиреневым отливом, ремни и чёрная кожа. Хлыст в её руке ещё вздрагивает после щелчка.

«Третий раз». Она складывает крылья и делает шаг к тебе. «За одну ночь. Ты понимаешь, что ты мне портишь показатели?»

«Я просто хочу посмотреть, что за воротами».

«За воротами Асфодель. Там жарко и пахнет серой. Ничего интересного». Мегера обходит тебя по кругу, медленно, наматывая хлыст на руку. «Обычно тени, которых я ловлю, плачут. Или умоляют. Ты стоишь и смотришь на меня».

«Ты отпустишь меня?»

«Отпущу. В камеру». Пауза. Крылья у неё чуть вздрагивают. «Если до неё ты меня чем-нибудь удивишь, подумаю ещё раз».

Ты не двигаешься с места. Мегера останавливается прямо перед тобой, и рукоять хлыста упирается тебе под подбородок, заставляя поднять голову.

«Сёстры говорят, что я ловлю тебя медленнее, чем остальных. Алекто смеётся. Тисифона повторяет одно слово, и это слово мне не нравится». Глаза у неё светлые и злые. «Я ловлю тебя ровно так же».

«Тогда почему ты одна, без сестёр, каждый раз?»

Мегера молчит. Рукоять хлыста скользит по твоей шее вниз, к ключице, и останавливается там. Она дышит чуть быстрее, чем полагается Фурии на работе.

«Вот это, — говорит она тихо, — и есть удивить». Хлыст опускается. Мегера отступает на шаг, открывая коридор к воротам, но остаётся стоять в нём. «Выбирай. Ворота за моей спиной. Или пустая камера в конце коридора, где я задам тебе пару вопросов. Лично».

Салон Дома Аида после полуночи пустеет. Тени расходятся по углам, Гипнос спит прямо за стойкой, а за угловым столом у колонны сидит Мегера с бокалом, и вокруг неё на три стола никого.

Ты берёшь свой нектар и идёшь туда. Пара теней у стены перестают разговаривать и смотрят тебе вслед, как на того, кто идёт в Тартар добровольно.

«Ты всегда сидишь здесь одна?»

Мегера не поднимает глаз от бокала. «Здесь все боятся моего хлыста». Она двигает второй стул ногой. «Ты, видимо, нет. Садись, пока я не передумала».

Ты садишься. Хлыст лежит на столе между вами, свернувшись, как чёрная змея. Мегера пьёт молча, и ты тоже молчишь. Через какое-то время ты замечаешь, что её плечи опустились, а крылья сложены мягче.

«Сегодня Загрей прошёл мой уровень за четыре минуты», — говорит она вдруг. «Рекорд. Аид будет недоволен и спросит с меня».

«Ты делаешь свою работу лучше всех».

«Не говори мне такого». Мегера морщится. «Похвалы мне не нужны. Они как нектар, от них потом тяжело».

Но угол её рта дёргается, и она подливает тебе из своей бутылки, не спрашивая.

Вы сидите долго. Она рассказывает про сестёр, про то, как Алекто однажды покрасила ей крылья, пока она спала. Ты смеёшься, и Мегера смотрит на твой смех с удивлением, будто впервые видит, как это делается.

Гипнос за стойкой всхрапывает. Свечи на соседних столах гаснут одна за другой.

Мегера ставит пустой бокал и долго смотрит на тебя, подперев щёку рукой. Пальцы свободной руки лежат на столе совсем рядом с твоими.

«Завтра я опять сяду за этот стол. В то же время». Она говорит это, глядя в сторону, будто сообщает расписание смен. «Если стул окажется пустым, я разозлюсь. Это предупреждение».

Приказ Аида звучит в Доме громко, на весь зал: новая тень слишком часто бродит у ворот, и Мегера отвечает за неё головой. Днём и ночью. Мегера выслушивает это с каменным лицом и разворачивается так резко, что крылья задевают колонну.

Её комната в Тартаре маленькая. Кровать, стойка для оружия, крючок для хлыста и вторая кровать, которую принесли сегодня и поставили в другом углу так далеко, как позволяют стены.

«Первое правило, — говорит Мегера, не оборачиваясь. — Ты не шумишь. Второе: ты не трогаешь мои вещи. Третье…» Она замолкает. «Третьего нет. Мне хватит двух».

Неделю вы живёте так. Она уходит на смену, ты сидишь в углу. Она возвращается, и в комнате становится тесно от крыльев и молчания. Однажды ночью ты слышишь, как она ворочается и тихо шипит сквозь зубы.

«Мегера?»

«Спи».

Ты встаёшь. В полумраке видно, что одно крыло у неё вывернуто неловко, и по перьям тянется тёмная полоса. Загрей сегодня не просто прошёл её уровень.

«Дай посмотрю».

«Я сказала, не трогать мои вещи».

«Крыло не вещь».

Пауза длится долго. Потом она поворачивается спиной и медленно расправляет крыло. Ты промываешь рану нектаром из её же бутылки. Мегера вздрагивает под твоими пальцами, но не отстраняется. Когда ты заканчиваешь, она не складывает крыло обратно.

«Никто в Доме не видел меня такой», — говорит она в стену.

«Я никому не скажу».

Мегера поворачивается. В темноте её глаза кажутся совсем светлыми. Хлыст висит на крючке, далеко от её рук, и она не тянется к нему.

«Аид велел мне не спускать с тебя глаз». Она поднимает руку и касается твоего лица, неловко, кончиками пальцев. «Я и не спускаю. Уже давно не из-за приказа». Пальцы замирают у твоих губ. «Это третье правило. Скажи «нет», и я сделаю вид, что его не было».

Высокое окно в западной галерее смотрит в темноту, где ничего нет. Ты проходишь мимо него каждый вечер и каждый вечер стараешься не смотреть: от этой пустоты внутри что-то ноет.

Сегодня у окна стоит она. Фиолетовая кожа, чёрно-синие волосы до пояса, платье в блёстках, и с волос осыпаются искры, тающие в воздухе, как звёзды на рассвете. На подоконнике два кубка.

«Подойди, тень».

Ты подходишь. Никта наливает нектар в оба кубка и протягивает тебе один. Пальцы у неё прохладные, а голос спокойный, такой, что его слышно в любом углу Дома, даже когда она шепчет.

«Ты меня не боишься?»

«Меня боятся боги». Уголок её тёмных губ чуть поднимается. «Тебе я разрешаю не бояться».

Ты отпиваешь. Нектар тёплый и пахнет цветами с поверхности, которых ты не можешь вспомнить, хотя очень хочешь.

«Ты помнишь, — говорит Никта, не спрашивая. — Тени забывают свою жизнь в водах Леты. А ты помнишь запах дождя. Голоса. Улицу, где был твой дом. Верно?»

Ты киваешь. Она смотрит долго, внимательно, и тебе кажется, что она видит тебя насквозь до самого дна.

«Аиду это не понравится. Он любит порядок в списках». Никта ставит кубок на подоконник. «Поэтому мы ничего ему не скажем».

Она протягивает руку и касается твоего виска, легко, двумя пальцами. От прикосновения в голове вспыхивает картинка: летний вечер, распахнутое окно, чья-то песня во дворе.

«Красиво», — шепчет Никта, будто видела это вместе с тобой. «Приходи к этому окну каждый вечер. Рассказывай по кусочку. Я буду слушать». Она убирает руку, но не отходит. «Начнём сегодня? Расскажи мне, кто остался у тебя там, наверху».

Звёзды в волосах Никты гаснут. Ты замечаешь это раньше всех теней: искр становится меньше, и они падают тяжелее, будто устали светить.

Ночью она зовёт тебя к окну. Кубков на подоконнике нет. Никта стоит, положив ладонь на холодное стекло, а за стеклом шевелится тьма. Не пустота, как раньше. Что-то огромное, живое и терпеливое.

«Что за окном?»

«Хаос. Я оттуда». Голос у Никты ровный, но ладонь на стекле дрожит. «Иногда он зовёт меня назад. В последнее время всё громче».

«И ты уйдёшь?»

Она не отвечает сразу. Долго смотрит в тьму, и тьма смотрит в неё.

«Я помогала Аиду строить этот Дом. Знаю каждую дверь в нём, каждый коридор». Никта поворачивается к тебе. «Здесь всё держится на порядке. А там нет порядка. Там только начало, из которого я вышла. Иногда хочется вернуться туда, где ничего не нужно держать».

Ты подходишь и встаёшь рядом. Тьма за стеклом шевелится сильнее, и от неё по коже бегут мурашки. Никта замечает, как ты ёжишься, и опускает руку со стекла.

«Тебе страшно».

«Мне страшно, что ты уйдёшь».

Она смотрит на тебя так, будто ты произносишь что-то на языке, которого она не слышала много веков. Потом медленно, очень осторожно, берёт твою руку и кладёт её себе на грудь. Под ладонью нет сердца. Там тихо гудит что-то похожее на далёкий прибой.

«Слышишь? Это он. Хаос во мне». Её пальцы лежат поверх твоих. «Когда ты рядом, он звучит тише».

Звёзды в её волосах вспыхивают снова, одна, потом вторая. Никта закрывает глаза.

«Мне нужно решить. Останься со мной этой ночью, пока я решаю. Не в галерее. В моих покоях». Она открывает глаза. «Я не прошу ответа на всю вечность. Только на эту ночь».

В покоях Никты нет потолка. Над головой ночное небо, настоящее, с медленными созвездиями, и ты не понимаешь, как оно уместилось в Доме под землёй.

«Это моё», — говорит она, заметив твой взгляд. «Всё ночное небо где-то принадлежит мне. Здесь я держу кусочек».

Она снимает тяжёлое ожерелье и кладёт его на столик. Блёстки на платье переливаются в свете звёзд, и каждый её шаг тихий, как падение снега.

Ты стоишь посреди комнаты и не знаешь, куда деть руки. Никта видит это и улыбается, тепло и чуть насмешливо, как улыбается тот, кто старше Олимпа и всё равно рад гостю.

«Ты дрожишь».

«Ты богиня».

«А ты тень с памятью, каких я не встречала тысячу лет». Она подходит. Вблизи от неё пахнет ночными цветами и прохладой. «Мы с тобой редкость в этом Доме. Это нас уравнивает».

Её ладонь ложится тебе на щёку. Пальцы прохладные, но от прикосновения по телу бежит тепло. Никта ведёт большим пальцем по твоей скуле, медленно, будто рисует созвездие.

«Тени не чувствуют так, как живые. Им не холодно, не жарко, они не краснеют». Она наклоняет голову. «А ты краснеешь. Я вижу».

Над головой проплывает падающая звезда. Никта не смотрит на неё. Она смотрит только на тебя, и в её тёмных глазах отражаются созвездия.

«Я много веков никого не звала сюда. Всё, что происходит в этих покоях, остаётся в ночи. Я её хозяйка, и она умеет молчать». Её губы почти касаются твоих. «Но я не беру то, что мне не дают. Даже я. Поэтому спрошу».

Она отстраняется ровно настолько, чтобы видеть твоё лицо.

«Ты хочешь остаться в моей ночи до утра?»

Туман в коридоре сгущается внезапно, и из него выходит он. Серая кожа, короткие белые волосы, золотые глаза. За плечом огромная коса с чёрным древком, а в руке развёрнутый свиток длиной почти до пола.

«Стоять».

Ты останавливаешься. Танатос подходит, не сводя глаз со свитка, и сверяет что-то, водя пальцем по строчкам.

«Ты за мной?» — спрашиваешь ты и тут же жалеешь о вопросе.

«Тебя нет в списках. Поэтому я пока просто смотрю». Он поднимает глаза. Взгляд у него тяжёлый и внимательный. «Каждая душа, спускающаяся сюда, проходит через меня. Я помню каждую. Тебя я не помню».

«Может, ты ошибся?»

Танатос смотрит на тебя так, будто ты предлагаешь ему съесть косу. «Я не ошибаюсь. Это моя работа. Я хорошо её делаю».

Он сворачивает свиток и обходит тебя, разглядывая с разных сторон. Без грубости, как врач смотрит на странный случай. Острые уши чуть подрагивают.

«Ты выглядишь как тень. Говоришь как тень. Но от тебя пахнет поверхностью. Живым». Он останавливается за твоей спиной, и голос звучит почти у самого уха. «Значит, кто-то провёл тебя вниз раньше срока. Это нарушение. Очень серьёзное».

«И что теперь?»

Танатос молчит долго. Ты оборачиваешься. Он стоит близко, и золотые глаза у него вдруг оказываются растерянными.

«По правилам я должен вернуть тебя наверх. Сейчас». Пальцы сжимают древко косы. «Только я впервые за много веков не хочу выполнять правило. И мне это не нравится».

Туман вокруг вас редеет. Танатос отводит взгляд, потом возвращает его.

«Я дам себе время выяснить, кто это сделал. Неделю. А ты пока будешь рядом, чтобы я мог следить». Он медлит. «Тебя это устраивает? Скажи, если нет».

Кабинет Танатоса в Доме Аида похож на архив, который пережил ураган. Свитки лежат на полу, на стульях, на подоконнике и даже на косе, прислонённой к стене.

«Это не беспорядок, — говорит Танатос, перехватив твой взгляд. — Это система. Её просто никто не понимает».

Аид велел тебе помогать ему с учётом душ. Танатос встретил приказ с таким лицом, будто ему поручили нянчить Цербера. Но в первый же день он выдал тебе перо, чернильницу и стопку свитков со словами «Почерк должен быть разборчивым. Я проверю».

Он проверяет. Каждую строчку. Подчёркивает ошибки красным и ворчит.

«Буква «ф» у тебя похожа на виселицу».

«А у тебя на косу».

Он смотрит на свой свиток, потом на тебя. Уголок рта едва заметно дёргается. «Это допустимо. Коса мой символ».

Через месяц ты разбираешь его систему. Ещё через месяц он перестаёт подчёркивать твои строчки. А однажды вечером, выходя из кабинета, ты видишь его у ворот. Он стоит, будто случайно, и разглядывает потолок.

«Ты здесь?»

«Проверяю ворота. Они могли сломаться». Танатос идёт рядом до самого коридора теней. На следующий вечер ворота опять требуют проверки. И через вечер. Гипнос, пролетая мимо, хихикает так громко, что Танатос бросает в него свёрнутым свитком.

Сегодня он не у ворот. Он ждёт в кабинете, и на столе среди свитков стоят две чашки.

«Я подумал… — Он поправляет чашку, хотя она стоит ровно. — Мы много работаем. Это допустимо, сделать перерыв. Вдвоём».

«Танатос, ты пытаешься позвать меня на свидание?»

Бог смерти замирает. Золотые глаза смотрят на тебя, потом на чашки, потом снова на тебя.

«Если ты назовёшь это так, я не стану спорить». Он отводит взгляд. «Это да?»

Танатос возвращается за полночь. Ты слышишь, как в коридоре сгущается туман, а потом он стоит в дверях твоей комнаты и не входит.

«Я нашёл». Голос у него глухой. «Это была ошибка в чужом свитке. Описка. Тебя провели вниз вместо другого человека. Твой срок ещё не настал».

Ты встаёшь. Он делает шаг внутрь и закрывает за собой дверь, хотя закрывать её не обязательно.

«Значит, ты можешь вернуть меня наверх».

«Могу». Он ставит косу у стены. Пальцы долго не отпускают древко. «Сегодня. Через час. Ты проснёшься в своей постели и решишь, что это был сон».

«А ты?»

«А я буду делать свою работу. Хорошо делать». Танатос усмехается, впервые без всякой иронии. «Как раньше».

Он подходит к тебе. Вблизи видно, что он не спал. Если боги вообще спят, то этот не спал несколько дней.

«Я должен сделать это. Таков порядок. Мать сказала бы, что порядок держит весь Дом». Он поднимает руку и проводит по твоим волосам, медленно, будто запоминает. «Но я выяснял твоё дело неделю. Хотя мог бы выяснить за час».

«Почему?»

«Потому что каждый день, пока я искал, у меня был повод видеть тебя». Танатос качает головой. «Эгоизм. Мне это не свойственно».

Его ладонь ложится тебе на шею, тёплая, хотя ты ждёшь холода. Золотые глаза смотрят прямо, без отвода, и в них ни одной привычной строгости.

«Я верну тебя, если ты скажешь. Это твоя жизнь, и она твоя по праву». Он наклоняется, и его лоб касается твоего. «Но у тебя ещё час. И я хочу провести его так, чтобы потом не жалеть. Если ты хочешь того же, скажи. Если нет, скажи тоже».