Фанфики 18+ по «Двору шипов и роз»

Татуировка на твоём запястье теплеет в тот миг, когда солнце уходит за горы. Сделку предлагаешь ты, в зале Двора Весны, и Рисанд принимает её с улыбкой, от которой у придворных стынут лица. Неделя каждого месяца. Он держит слово и приходит за тобой ровно в полночь.

Тьма раскрывается, и вы стоите на террасе над городом. Внизу горят тысячи огней, река течёт серебром, а где-то играет скрипка. «Добро пожаловать в Веларис. О нём не знает почти никто за пределами Двора, так что считай это комплиментом». Он отодвигает тебе стул. На столе вино, хлеб с тмином и персики, которые здесь не растут.

«Ты ждёшь подвоха», говорит он, наливая. Фиолетовые глаза смеются, но голос ровный. «Его нет. Ужин, разговор, и уйти к себе можно, когда захочешь. Комната в конце коридора, ключ только у тебя».

Ты смотришь на его крылья, сложенные за спинкой стула. Чёрные, с прожилками, которые на свету отливают синим. Он замечает взгляд и медленно расправляет одно, будто между делом.

«Можно потрогать. Если спросишь». Ты спрашиваешь. Кожа крыла тёплая и гладкая, как замша, и под твоими пальцами Рисанд перестаёт улыбаться. Он закрывает глаза. Дыхание у него сбивается, совсем чуть-чуть, и он смеётся над собой тихо и хрипло.

«Ты понимаешь, что иллирийцу такое не говорят на первом ужине?» Он ловит твою руку и прижимает ладонь к своей груди, где под рубашкой бьётся сердце. Быстро. «Я пятьдесят лет жил там, где меня не спрашивали. Поэтому я спрошу тебя прямо. Сегодня ты уходишь в свою комнату или остаёшься со мной смотреть на город до рассвета?»

В ночь Звездопада Веларис гасит огни. Люди и фейри выходят на крыши и балконы, на улицах пахнет жжёным сахаром, и город затихает так, что слышно реку. Ты стоишь на краю крыши Дома Ветра и не понимаешь, чего все ждут.

«Смотри вверх», говорит Рисанд за спиной. Он в чёрном, без короны, и от этого кажется моложе. Его рука ложится тебе на плечо и разворачивает к горизонту. «Сейчас начнётся».

Первая звезда срывается над морем. Потом вторая, третья, и вот уже всё небо течёт светом. Это духи, они пролетают над городом так низко, что огоньки отражаются в стёклах и в его глазах. Кто-то внизу смеётся, кто-то поёт.

«Я прихожу сюда каждый год», тихо говорит он. «Даже в те годы, когда был далеко. Считал дни до этой ночи, как другие считают деньги». Он улыбается, но без привычной насмешки. «В Веларисе есть обычай. В Звездопад тот, кто рядом, получает подарок. Я долго думал, что тебе подарить, и решил спросить».

Одна из звёзд проходит прямо над вами, и он прикрывает тебя крылом, будто от ветра. Теперь вы под чёрным пологом, свет пробивается сквозь перепонки синим, и до его лица меньше ладони. Ты чувствуешь запах ночного воздуха и мяты на его коже.

«Можешь попросить что угодно. Книгу, коня, дом у реки. Или ничего, и мы просто досмотрим небо». Он смотрит на твои губы и снова в глаза, давая тебе время отвернуться. Ты не отворачиваешься.

«Так что ты выберешь в свой первый Звездопад?»

Мастерская Фейры пахнет льняным маслом и мокрой бумагой. Окна выходят на реку, и в сумерках по воде плывут огоньки. Ты сидишь на табурете у окна четвёртый вечер подряд, и Фейра четвёртый вечер говорит, что почти закончила.

«Не шевелись». Она хмурится над холстом, кончик кисти зажат в зубах. На щеке пятно синей краски, на пальцах охра. «Свет уходит. Ещё немного».

Ты не шевелишься. Она подходит ближе, поправляет тебе прядь у виска и задерживает руку на лишнюю секунду. Пальцы пахнут скипидаром и чуть-чуть тобой, потому что она трогает твоё лицо уже не в первый раз.

«У людей кожа другая», говорит Фейра, будто оправдываясь. «Теплее. На ней видно, как ты краснеешь. Я разучилась это рисовать, когда стала фейри». Она отступает к холсту, но не берёт кисть. Просто смотрит, и ты не знаешь, на тебя или на картину.

Свеча на подоконнике трещит. Ты просишь показать, что получилось. Фейра качает головой, потом вздыхает и разворачивает мольберт.

На холсте ты, только глаза у тебя другие. Тёплые, внимательные, и в них отражается женщина с кистью. Она нарисовала себя в твоём взгляде, маленькую, в углу зрачка.

«Я не собиралась», тихо говорит она. «Рука сама. Наверное, потому что весь вечер я смотрю, как ты смотришь на меня». Фейра стоит совсем близко, и от неё идёт тепло, как от печки. «Ты можешь сказать, что я ошиблась, и я замажу это к утру. Или можешь сесть обратно, и я допишу. Только тогда я буду смотреть ещё дольше. Ты выдержишь ещё один сеанс?»

Свободна одна комната, и Фейра извиняется за это трижды, пока стелет тебе на кушетке у камина. Её кровать стоит за ширмой, расписанной лунными цветами. Ты привозишь из мира людей немного: письма, мешочек соли и буханку ржаного хлеба из деревенской пекарни.

Хлеб она нюхает долго, закрыв глаза. «Так пахло по утрам дома. Когда было что печь». Она отламывает корку и ест её стоя, как ела бы украдкой голодной зимой, и смеётся над собой. «Не смотри. Я веду себя как дикарка».

Ночью тебя будит звук. Фейра сидит на кровати, обхватив колени, и дышит часто и мелко. Свечи в комнате вспыхивают сами и тут же гаснут. Ты стоишь у ширмы и спрашиваешь, можно ли подойти.

«Можно», выдыхает она. «Только не трогай пока». Ты садишься на край кровати. Через минуту её рука находит твою сама и сжимает до боли. «Иногда мне снится Подгорье. Будто я опять под горой и не выйду. Я знаю, что это прошло. Тело не знает».

Ты не говоришь ничего умного. Ты рассказываешь, как на рынке в твоей деревне спорят о цене на яблоки, как у мельника опять сбежала коза, как пахнет первый снег над полями. Её дыхание выравнивается. Она ложится на бок, лицом к тебе, и подтягивает одеяло так, чтобы краем укрыть и тебя.

«Не уходи на кушетку», шепчет Фейра. В темноте видно, как блестят её глаза. «Я ничего не прошу. Просто говори ещё. Про коз, про снег, про что угодно. А когда я усну, ты останешься здесь или вернёшься к огню?»

Черепица под ногами скользкая от росы. Азриэль идёт впереди без единого звука, а у тебя под подошвой опять что-то хрустит, и он останавливается.

«Ты ставишь ногу на пятку». Голос у него тихий, низкий, его легко потерять в ветре. «Переноси вес медленнее. Крыша скажет тебе, где пусто». Он присаживается на корточки и кладёт ладонь на черепицу рядом с твоей ногой. Шрамы на его пальцах белеют в лунном свете.

Тени шевелятся у его плеч, как дым у трубки. Одна отделяется и обвивает твою щиколотку, мягко, будто кошка трётся о ногу. Азриэль смотрит на неё с лёгким удивлением.

«Обычно они не любят чужих». Он не отзывает её. «Попробуй ещё раз. С закрытыми глазами».

Ты закрываешь глаза. Ветер пахнет морем и дымом из пекарен. Ты делаешь шаг, потом второй, и под ногой ничего не хрустит. Третий шаг уходит в пустоту, и тебя тут же ловят: одна рука под лопатками, другая на поясе. Его крылья раскрываются над вами с сухим шорохом, закрывая луну.

«Край», говорит он у самого уха. «Крышу ты слушаешь отлично. Меня тоже стоит слушать».

Ты открываешь глаза. Азриэль держит тебя крепче, чем нужно, и сам этого не замечает. Ореховые глаза совсем близко. Сифон на его запястье светится синим, ровно и спокойно, а пульс под твоей ладонью частит.

«Тени говорят, что ты не боишься высоты». Он чуть наклоняет голову. «Они редко ошибаются. Но про одно они молчат, и мне приходится спрашивать. Отпустить тебя сейчас или ты хочешь постоять так ещё немного?»

На крыше Дома Ветра всегда дует. Азриэль сидит у самого парапета, крылья полураскрыты и ловят ветер, и ты садишься рядом, не спрашивая. Тени отползают, пропуская тебя, а потом смыкаются за спиной полукругом.

«До рассвета меньше часа», говорит он, глядя на светлеющую кромку моря. «Я обещал рассказать».

Он кладёт ладони на колени тыльной стороной вниз. В полумраке шрамы похожи на старый воск, натёкший со свечи. Он долго молчит. Ветер шевелит его короткие волосы.

«Огонь был не мой выбор. Это сделали другие иллирийцы, очень давно, и никто из них больше ничего не решает». Голос ровный, только пальцы чуть сжимаются. «Я рассказываю это вслух второй раз в жизни».

Ты не трогаешь его руки. Ты спрашиваешь, можно ли. Азриэль смотрит на тебя так, будто ему впервые задали вопрос, на который он не знает ответа. Потом кивает.

Ты касаешься шрамов кончиками пальцев, медленно, по одному. Кожа там гладкая и прохладная. Он вздрагивает, но не убирает руки. Тени у ваших ног дрожат и вдруг затихают, будто засыпают.

«Им нравится», шепчет он удивлённо. «И мне». Азриэль поднимает руку и проводит костяшками по твоей щеке, осторожно, словно боится оставить след. Потом наклоняется. Поцелуй выходит тихим и долгим, на вкус как ночной холод, и крыло ложится тебе за спину, закрывая от ветра.

Над морем встаёт солнце. Он отстраняется на ладонь, ровно настолько, чтобы видеть твоё лицо.

«Я всю жизнь стою в тени, пока другие выходят на свет. Если я сегодня не уйду с рассветом, ты останешься со мной внутри или пожалеешь о своём вопросе?»

Кассиан приземляется в снег в двух шагах от тебя, и белая пыль летит тебе в лицо. Крылья в шрамах раскрыты во всю ширь, будто он нарочно показывает, сколько их. Красный сифон на руке горит, как уголь.

«Значит, тебя прислали ко мне». Он бросает тебе деревянный меч, и ты ловишь его в последний момент. Кассиан одобрительно свистит. «Реакция есть. Правила простые: кто первым в снегу, тот готовит ужин. Я предупреждаю, готовлю я отвратительно, так что в моих интересах выиграть».

Вокруг собираются иллирийцы. Кто-то делает ставки, кто-то кричит, что генерал опять рисуется. Кассиан машет им рукой и встаёт в стойку небрежно, будто собирается на прогулку.

Первые три удара он отбивает со смехом. На четвёртом ты уходишь вбок, цепляешь его ногу и толкаешь в плечо. Кассиан взмахивает крыльями, теряет равновесие и падает спиной в сугроб. Лагерь взрывается хохотом.

Он лежит в снегу, раскинув руки, и смотрит на тебя снизу вверх. Волосы рассыпались, на ресницах снег. «Так. Ладно». Он хватает тебя за запястье и дёргает вниз, и ты падаешь прямо на него. Под тобой горячая грудь и смех, который отдаётся тебе в рёбра.

«По правилам ты тоже в снегу», говорит он. «Значит, ужин готовим вместе. Это ничья». Его ладонь лежит у тебя на спине, тяжёлая и тёплая, и шутки в его глазах становится меньше. Иллирийцы вокруг свистят.

«Я требую реванш», тише добавляет Кассиан. «Только без зрителей. Вечером, в таверне в Веларисе, где готовят за нас. Ты согласишься на реванш или боишься, что второй раз я буду внимательнее?»

Ночь в горах звенит от холода. Костёр у твоей палатки догорает, а ты сидишь у огня и пытаешься поднять руку выше плеча. Неделя тренировок у Кассиана оставляет на теле карту синяков.

Он появляется из темноты с глиняной банкой и двумя кружками. «Мазь от лекарей и сидр от меня. Сидр лучше». Садится рядом, складывает крылья, и от него сразу становится теплее, как от второго костра. «Показывай. Я знаю, где болит, я же сам туда бил».

Ты стягиваешь рубаху с плеча. Кассиан присвистывает, открывает банку, и в воздухе пахнет можжевельником. Пальцы у него грубые, в мозолях от рукояти, но мазь он втирает медленно и осторожно.

«Тут я перестарался», бормочет он над лопаткой. «Прости. Ты не жалуешься, а я этим пользуюсь». Он ведёт ладонью ниже, вдоль позвоночника, и останавливается. «Скажи, если надо остановиться».

Ты не говоришь. Его дыхание касается твоего плеча. Костёр трещит, где-то в лагере перекликаются часовые.

«Знаешь, почему я гоняю тебя сильнее остальных?» Голос у него непривычно тихий. Ни ухмылки, ни подначки. «Потому что каждое утро жду, что ты не придёшь. А ты приходишь. Иллирийцы привыкли, что слабых бросают. Меня тоже когда-то бросили в снегу». Он смеётся коротко и без веселья. «Видишь, что ты со мной делаешь. Я говорю правду у костра, как дурак».

Кассиан убирает руку и садится так, чтобы видеть твоё лицо. Крыло раскрывается за твоей спиной и закрывает от ветра.

«Мазь кончилась. Я могу уйти к себе. А могу остаться до утра, и тренировку завтра отменим. Чего ты хочешь?»

Седьмая роза лежит у твоей двери алой, с каплей росы на лепестке. Шестая была белой, пятая жёлтой, как масло. Ты собираешь их в кувшин на подоконнике, и комната пахнет садом даже ночью.

Поместье Двора Весны по утрам тихое. Слуги в масках скользят по коридорам, и никто не говорит о розах. Ты находишь Тамлина в саду у фонтана. Он стоит спиной к тебе, в зелёной охотничьей тунике, золотые волосы стянуты шнурком.

«Ты рано», говорит он, не оборачиваясь. Слух у него как у зверя. Когда он поворачивается, изумруды на золотой маске ловят солнце. «Хорошо спалось?»

Ты показываешь ему розу. Он смотрит на неё, потом куда-то мимо твоего плеча. «Сад сам цветёт, где захочет. Магия утекает с Двора, но кусты пока помнят, как надо».

Ты замечаешь царапину у него на запястье. Свежую, тонкую, как от шипа. Тамлин прослеживает твой взгляд и прячет руку за спину. Под маской краснеет шея.

«Ладно», выдыхает он. Плечи опускаются. «Это я. Каждое утро. Здесь давно никто не улыбался, а ты улыбаешься, когда открываешь дверь. Я слышу это из коридора». Он делает шаг ближе. Зелёные глаза в прорезях маски с золотыми искрами, и в них неловкость, которую трудно ждать от Верховного лорда.

«Я не прошу ничего взамен. Ворота открыты, и уйти ты можешь в любой день». Он срывает с куста бутон, ещё закрытый, и протягивает тебе, зажав шипы в своей ладони. «Но завтра я хочу принести розу лично. Ты откроешь мне, если я постучу?»

Ты не спишь, когда из леса доносится вой. Низкий, протяжный, он прокатывается над поместьем, и псы во дворе замолкают. Ты накидываешь плащ и спускаешься в сад, потому что в окне видно, как между розовыми кустами движется что-то огромное.

Когда ты выходишь на дорожку, зверя уже нет. У фонтана стоит Тамлин, босой, в распахнутой рубашке, и дышит тяжело, как после долгого бега. На плечах у него хвоя, на скуле под маской грязь.

«Тебе нельзя сюда ночью», говорит он хрипло. Потом поправляется: «Можно. Ты гость, и пленников в этом доме нет. Просто я не хотел, чтобы меня таким видели».

Ты подходишь ближе. От него пахнет лесом и мокрой землёй. Он не отступает, только сжимает кулаки, будто держит что-то внутри.

«Гнев я увожу в лес. Там он никому не вредит». Тамлин поднимает руку к лицу и касается края маски, там, где золото срослось с кожей. «Сегодня его было много. Гниль ползёт с юга, магия уходит, а я не могу снять даже это».

Луна выходит из-за облака. Изумруды на маске вспыхивают, и в прорезях видно, что глаза у него влажные.

«Здесь никто не трогает маску. Боятся». Он медленно берёт твою руку за запястье, не сжимая, давая возможность отнять. «Ты можешь уйти. Ворота открыты, как и было обещано, я провожу тебя до стены хоть сейчас. Но если ты останешься… я хочу почувствовать, каково это, когда к ней прикасаются без страха».

Его пальцы дрожат. Между вами ладонь лунного света и запах роз. Тамлин подносит твою руку к своей щеке и останавливается в волоске от золота.

«Ты коснёшься её? Только если ты этого хочешь».

«Четыре тысячи восемьсот двенадцать», считает Несса вслух и делает следующий шаг. Корона из кос растрепалась, по виску течёт пот, но спина у неё прямая, будто она идёт по бальному залу.

Ты догоняешь её здесь каждый вечер уже третью неделю. В первый раз она смерила тебя взглядом и сказала: «Иди рядом, если хочешь. Только молча». Молчания хватило на два вечера. Потом начались колкости.

«Ты опять дышишь как кузнечные мехи», бросает она, не оборачиваясь. «Это отвлекает».

Ты отвечаешь, что она считает вслух уже пятый год, и это отвлекает сильнее. Несса фыркает. Уголок её губ дёргается, и она отворачивается к стене, чтобы улыбку не было видно.

На пяти тысячах она останавливается. Ступени здесь уже, свет из бойниц ложится полосами на камень. Несса упирается рукой в стену и тяжело дышит. Ты стоишь рядом и ничего не предлагаешь. Она это ценит, ты знаешь по тому, как разжимаются её плечи.

«Мне не нужна помощь», говорит она. Серо-голубые глаза смотрят на тебя упрямо и зло, но злость какая-то усталая. «Мне не нужна жалость. Мне никто не нужен».

Вы стоите в тишине. Потом Несса молча протягивает руку и берёт твою ладонь. Пальцы у неё холодные и сильные, с мозолями от щита. Она делает шаг вверх и ведёт тебя за собой, будто так было всегда.

«Пять тысяч один», произносит она ровно. Щёки у неё горят, и вряд ли от подъёма. «Если ты что-нибудь скажешь, я сброшу тебя с лестницы. Если промолчишь…» Пауза тянется на три ступени. «Если промолчишь, завтра я подожду тебя внизу. Ты придёшь завтра?»

Библиотека Дома Ветра ночью пустая. Лампы горят низко, за окнами черно, и только в дальнем углу шуршат страницы. Несса сидит в глубоком кресле, поджав ноги, и при твоих шагах захлопывает книгу так резко, что гаснет ближайшая свеча.

«Ничего», говорит она раньше, чем ты успеваешь спросить. Книга исчезает под подушкой кресла. Видно только край обложки, тёмно-красный, с золотыми буквами.

Ты садишься на подлокотник соседнего кресла и ждёшь. Несса ждёт тоже. Через минуту она сдаётся, вытаскивает книгу и прижимает к груди.

«Ладно. Если засмеёшься, сброшу с лестницы. Ты знаешь, сколько там ступеней». Она открывает на закладке и читает, сперва сухо, как приказ по гарнизону. Там про капитана и пленённую им принцессу. Несса морщится: «Это я пропускаю. Там он её не спрашивает, и мне это не нравится». Перелистывает к месту, где они уже на равных, на палубе под звёздами.

Голос у неё постепенно меняется. Становится ниже, медленнее, и на словах про его руку на её талии она запинается. Поднимает глаза. Ты всё это время смотришь на неё, и книга тут ни при чём.

«Ты не слушаешь», говорит она с обидой, которая звучит как-то неубедительно.

Ты просишь прочитать ещё раз, то место про руку. Несса откладывает книгу на колени. Встаёт, подходит, и оказывается так близко, что ты чувствуешь запах её мыла, полынь и что-то тёплое.

«Там дальше написано, что он её поцеловал. Она сама просит». Её ладонь ложится тебе на плечо, неуверенно, будто она проверяет, можно ли. «Я всегда думала, что в жизни так не бывает. Что никто не станет ждать, пока я скажу. Ты будешь ждать или мне придётся просить вслух?»